Г.В. Синило
(Белорусский государственный университет, Минск)

«Родина-Слово» Розы Ауслендер

Поэзия австрийско-еврейской и немецкой поэтессы Розы Ауслендер (Rose Ausländer, 1901–1988) представляет собой выдающийся феномен литературы ХХ в., связанный с обновлением поэтического мышления и самого немецкого языка, что признано большинством немецких и австрийских литературоведов. Поэзию Р. Ауслендер считают органичной составляющей немецой литературы ХХ в., более того — одной из вершин немецкого поэтического языка. Так, Ральф Шнелль пишет о П. Целане и Р. Ауслендер: «Они внесли в развитие немецкого языка ХХ в. вклад, не сравнимый ни с чем. Трагедия и исторический парадокс заключаются в том, что они, родившиеся далеко за пределами Германии, пережившие ужасы войны, чудом спасшиеся, стали элитой немецкой культуры, творцами европейского гуманизма».
Специфика модели мира, предстающей в лирике Р.  Ауслендер, и своеобразие ее поэтического языка обусловлены самим местом рождения поэтессы и формирования ее личности: это Черновицы (в советской «редакции» — Черновцы) — исторический центр Буковины, где волею судеб переплелись различные культуры и языки («городом о четырех языках» именовала Черновицы сама поэтесса). В одной из автобиографических заметок она, отвечая на собственный вопрос: «Почему я пишу?», написала: «Возможно, потому, что я пришла в этот мир в Черновицах, потому, что в Черновицах этот мир пришел ко мне. Это была особая местность, особые сказки и мифы, которые носились в воздухе и которые мы вдыхали с воздухом. Четырехъязычные (четыре языка — немецкий, румынский, украинский, идиш. — Г.С.) были музыкальным городом, приютившим многочисленных художников, поэтов, любителей искусства, литературы и философии».
Этот город навсегда стал для поэтессы городом безмятежно-счастливого детства, городом красоты, гармонии, мудрого общения культур — и городом-символом гибели гармонии и культуры в связи с пережитыми ею ужасами нацистской оккупации. Таким он запечатлен в ее стихотворении «Czernowitz» («Черновицы»):

Friedliche Hügelstadt
von Buchenwäldern umschlossen
Weiden entlang dem Pruth
Flösse und Schwimmer
Maifliederfülle
um die Laternen
tanzen Maikäfer
ihren Tod
vier Sprachen
verständigen sich
verwöhnen die Luft
bis Bomben fielen
atmete glücklich
die Stadt

В Черновицах, 11 мая 1901 г., в еврейской семье Шерцеров, родилась дочь Розалия, которой волею судеб суждено было превратиться в поэтессу Розу Ауслендер. Ее псевдоним — Ausländer (точнее, фамилия ее мужа, которую она приняла как особо осмысленный поэтический псевдоним), который можно перевести как «чужестранец», «иностранец», вполне подтверждает, что она ощущала себя чужестранкой везде, даже в родных Черновицах, и что подлинную родину она обрела лишь в поэтическом слове. Не случайно в одном из своих стихотворений она напишет: «Mein Vaterland ist tot // sie haben es begraben im Feuer // Ich lebe in meinem Mutterland // Wort». Навеки утрачено отечество в обычном смысле этого слова, но остается вечной «материнская страна», срастающаяся со «словом», – «mein Mutterland Wort» («моя Родина-Слово»). Это слово оказалось для нее немецким, ибо выросла она в достаточно ассимилированной семье, но, безусловно, остро ощущавшей свое еврейство. И «страна отцов» — не о далекой ли это и утраченной родине евреев? И «материнская страна» — не о Буковине ли, которая также окажется утраченной и которая изначально не вполне была родиной? Таковой действительно станет для Розы Ауслендер только поэзия, подлинным отечеством — слово, и главный парадокс — чужое слово, которое она сделает своим.
«Город, окруженный буковыми лесами...» «Буковый лес» (Buchenwald) — мирное и прекрасное слово, обретшее страшный смысл (одна студентка так и перевела строки Розы Ауслендер: «...Бухенвальдами окруженный»). И хотя концлагерь Бухенвальд находился совсем в другом месте, с тем местом также был связан прекрасный буковый лес. И Буковина получила свое название от многочисленных буковых лесов, обернувшихся для евреев в годы Второй мировой войны Бухенвальдами.
Среди евреев Черновиц было много последователей Ружинско-Садагорской хасидской династии (сейчас Садагора — часть Черновиц). Мистика хасидизма, атмосфера чуда, окружавшая садагорских цадиков, оказала значительное влияние на формирование поэтического мира Р. Ауслендер, многократно отозвалась в ее стихах:

Sadagora
Hof des Wunderrabbi
betende Scharen
erzählte Wunder

Bedeutende Märchen
fürwahr
ich glaube
sie gern

Komm Stern
gib Zeichen
Lächle Rabbi

В Черновицах сложилась особая атмосфера толерантности, взаимоуважения различных культур и конфессий. Таким образом, несколько идиллическое восприятие Черновиц в поэзии Р. Ауслендер как «мирного» города, в котором «четыре языка понимают друг друга», имеет под собой определенные основания. Из четырех языков поэтесса не случайно выберет как язык творчества немецкий (точнее, как она полагала, сам этот язык выбрал ее). В Черновицах жили читатели и почитатели Спинозы (отчаянной спинозисткой была и сама будущая поэтесса, и позже твердившая как заклинание слова Спинозы: «Человек человеку – бог»), Шопенгауэра, Ницше, Гёльдерлина, Рильке, Георге, Тракля, Ласкер-Шюлер. Именно таким – «городом мечтателей и почитателей» («eine Stadt von Schwärmern und Anhängern») — Черновицы предстанут в поэзии Розы Ауслендер, предстанут как воплощение самого диалога культур. Здесь, в этом городе, Роза Ауслендер была счастлива в годы своей юности. Это было время, когда, по ее словам, «земля еще была круглой (не состоящей из углов, как сейчас)». Год она проучилась в местном университете, изучала литературу и философию. После смерти отца Розалия Шерцер вместе со своим другом и будущим мужем Игнацем Ауслендером уезжает в США в поисках счастья и заработка. В США она работает журналисткой и одновременно пробует себя в поэзии.
Однако в 1930-е гг. поэтесса возвращается в Черновицы, чтобы ухаживать за тяжело больной матерью, с которой всегда ощущала глубинную связь. Именно в этот трудный период жизни Розы Ауслендер произошли два важнейших события ее жизни: она встретилась с главной любовью своей жизни – графологом Элиасом Хехтом и познакомилась с Альфредом Маргуль-Шпербером. А. Маргуль-Шпербер, редактировавший журнал «Czernowitzer Morgenblatt» («Черновицкий утренний листок»), открыл талант П. Целана и впервые опубликовал в своем журнале стихи Розы Ауслендер, назвав ее «черной Сапфо восточного ландшафта», «мыслящим сердцем, которое поет» («ein denkendes Herz, das singt»). С его помощью в Черновицах в 1939 г. вышел первый сборник поэтессы — «Der Regenbogen» («Радуга»). И он же определил поэзию Р. Ауслендер как «духовный ландшафт внутри нее самой» («eine geistliche Landschaft in ihr»).
6 июля 1941 г. румынские и немецкие войска заняли Черновицы. Уже 8 июля были расстреляны примерно 6 тысяч евреев. Роза Ауслендер вместе с больной матерью и братом укрывается в подвале черновицкой ткацкой фабрики. Здесь, в атмосфере ужаса и страха, она продолжает писать стихи. Здесь происходит еще одно чудо в ее жизни: встреча с Паулем Целаном. Его стихи производят на нее огромное впечатление, дают ей новый духовный и творческий импульс. В темном подвале черновицкой фабрики два поэта читают друг другу стихи любимых поэтов и свои собственные стихи. Эти мгновения, когда Роза Ауслендер ощутила в себе как никогда острую потребность писательства, она не забудет никогда, причислит к самым знаковым событиям своей жизни:

Ich vergesse nicht
das Elternhaus
die Mutterstimme
den ersten Kuss
die Berge der Bukowina
die Flucht im Ersten Weltkrieg
den Einmarsch der Nazis
das Angstbeben im Keller
den Arzt, der unser Leben rettete
das bittersüsse Amerika
Hoelderlin Trackl Celan
Meine Schreibqual
Den Schreibzwang noch immer

В автобиографических заметках Роза Ауслендер писала: «Мы, обреченные на смерть евреи, невыразимо нуждались в поддержке. И в то время, когда мы ждали смерти, многие из нас жили в словах-мечтах, ставших для нас приютом от боли в отсутствии Родины (Heimatlosigkeit). Стихи помогали выжить, были самой жизнью».
29 марта 1944 г. Советская армия освободила Черновицы. Из 50 тыс. евреев города только пять тысяч остались в живых. Уцелевшие стали возвращаться в город, в свои дома, но местное население встречало их враждебно, дома были заняты или разграблены. В 1944–1946 гг. большинство черновицких евреев покинули родной город, столь неузнаваемо изменившийся духовно. Это стало шоком для Розы Ауслендер. Она вновь уезжает в Америку, становится гражданкой США, получает там небольшую пенсию. Ей словно бы отказывает немецкая речь, она больше не пишет по-немецки, не может вернуться в свою «Родину-Слово» (Mutterland Wort), как не могла вернуться в Германию Нелли Закс, как не мог жить ни в Германии, ни в Австрии Пауль Целан. С той реальностью, которую пережили эти поэты и которая жила в их сознании, трудно было выжить, не только писать. Но долгое время поэзия была их спасением.
После войны Роза Ауслендер более десяти лет пишет по-английски. Ее вхождению в английскую литературу способствовало общение с талантливыми американскими поэтами Эдвардом Каммингсом, Уильямом Карлосом Уильямсом, Марианной Мор. Они помогли ей преодолеть творческое оцепенение, вновь поверить в себя. А затем произошла новая встреча с Паулем Целаном, уже написавшим свою «Фугу смерти». Это стало для Розы Ауслендер импульсом к новому возвращению в «родину» немецкой речи. Сама она так прокомментировала это событие, произошедшее в 1956 г.: «Мистическим образом явившись, английская муза исчезла. Никакие внешние образы не повлияли на возвращение к родному слову. Тайна подсознания». Подлинную родину Роза Ауслендер обретает в Слове — том Слове, которым творился мир и которое дано Самим Богом человеку, чтобы в нем не погиб человек. Об этом говорит одно из самых прегнантных по стилю, предельно прозрачных и одновременно очень глубоких по смыслу стихотворений Розы Ауслендер — «Das Wort» («Слово»):

Am Anfang
war das Wort
und das Wort
war bei Gott

Und Gott gab uns
das Wort
und wir wohnen
im Wort

Und das Wort ist
unser Traum
und der Traum ist
unser Leben 

Показательно, что стихотворение открывается прямой цитатой из знаменитого начала Евангелия от Иоанна (и это начало есть комментарий к начальной книге Библии — Книге Бытия, или, как она называется в оригинале, Сэфер Берешит — Книге В-Начале, стоящей в начале Торы, или Пятикнижия Моисеева, и повествующей о начале мира): «В начале было Слово, и Слово было у Бога...» (Иоанн 1:1). Однако далее поэтесса не говорит: «...и Слово было Богом» (евангелист размышляет здесь о Логосе — Иисусе как воплощенном Слове Божьем). У Р. Ауслендер речь идет о другом: о Слове, дарованном людям, и прежде всего — ее народу, еврейскому народу, Слово, которое стало его «портативным отечеством» (по выражению Гейне), его мечтой, его жизнью. И это же Слово осознается Розой Ауслендер как Слово, породившее ее мир, ее собственное слово, ставшее спасением для нее. Слово в ее восприятии — нечто абсолютно живое, дышащее; это единственное чудо, которое меняет и обновляет мир, которое творит новые миры: «Ich glaube an die Wunder // der Worte, // die in der Welt wirken // und die Welten erschaffen. // …ich taste die Laenge und Breite // der Wörter // suche erfinde // das atmende // Wort». Писать стихи для поэтессы и означает подлинно родиться, подлинно жить и вновь родиться после смерти: «Ein Lied erfinden // heisst geboren warden // und tapfer singen // von Geburt zu Geburt». В этом Роза Ауслендер по-своему повторяет великий закон творчества, сформулированный Р. М. Рильке в «Сонетах к Орфею»: «Gesang ist Dasein» («Песнь есть здесь-бытие»).
Слово Розы Ауслендер, ставшее ее бытием, не сразу нашло путь к своим читателям. В 1964 г. поэтесса вернулась в Европу — сначала в Вену, а затем, в 1965, в Германию, в Дюссельдорф, где она нашла себе приют в местной еврейской общине, в доме престарелых имени Нелли Закс, в маленькой комнатке, ставшей ее «последним приютом» («das letzte Daheim»). После перерыва, длившегося четверть века, в 1965 г. в Вене выходит ее сборник на немецком языке «Слепое лето» («Blinder Sommer»). И хотя впоследствии вышли еще четыре сборника, уже в Германии — «36 праведников» («36 Gerechte», 1967), «Инвентарь» («Inventar», 1972), «Без визы» («Ohne Visum», 1974), «Другие знаки» («Andere Zeichen», 1975), — имя поэтессы все еще оставалось не известным широкой читающей публике. Такая ситуация продолжалась до тех пор, пока в 1975 г. с Р. Ауслендер не встретился Хельмут Браун, искавший новых авторов для своего издательства. Он был потрясен стихами поэтессы, которая в свои семьдесят четыре года сохранила невероятную творческую мощь. Эта мощь была возмещением ее все возраставшей физической слабости: слабели руки, она уже не могла самостоятельно записывать свои стихи, но продолжала сочинять их. Порой ей казалось, что она беспредельно одинока и всеми покинута, что «дни молчания // еще не прошли» («Die Tage des Schweigens // sind noch nicht vorbei»), что остались только ее мертвые, которые «молчат глубоко» («meine Toten schweigen tief»), что в мире не осталось никого, кто ее любит:

Mit einem roten Knoten
verbünde ich die Heimatländer
die sich in Schatten
um meine Traäume legen
Meine Hand hält den
kalten Himmel
die Sterne sind erfroren

nur
das tote Hündchen
meiner Kindheit
liebt mich

Порой ей казалось, что она давно выпала из времени, исчезла в своей затерянной в пространстве комнатке, которой ограничился ее мир, что она играет словами, как неразумное дитя:

Ich bin
schon lange verschollen
doch
ich lebe immer noch
in einem
verlorenen Zimmer

und spiele
mit Worten
wie ein
törichtes Kind

Но эта «игра в слова» оказалась полностью оправданной и исполненной высочайшего смысла. Х. Браун издал полное собрание стихотворений Р. Ауслендер в семи томах (1976–1988) и написал ее первую биографию. За год до смерти поэтесса успела получить самую высокую награду ФРГ — орден Большой крест «За заслуги». Ее поэзия отмечена несколькими престижными литературными премиями, в том числе премией Баварской Академии изящных искусств, премией, носящей имя выдающейся немецкой поэтессы А. Дросте-Хюльсхоф (1967), премией имени А. Грифиуса (1977) и некоторыми другими. Нелегкая земная жизнь Розы Ауслендер завершилась 3 декабря 1988 г., но продолжается ее жизнь в «Родине-Слове», которое продолжает покорять сердца читателей своей новизной, мощью, лапидарностью и одновременно многомерностью смыслов. Не случайно, обращаясь к Богу со своей особой молитвой, поэтесса просила только об одном: «Gib mir // den Blick // auf das Bild // unsrer Zeit // Gib mir // Worte // es nachzubilden // Worte // stark // wie der Atem // der Erde». Многомерность поэзии Р. Ауслендер, предельная выразительность ее слова во многом обусловлены принадлежностью поэтессы к различным, но взаимодействовавшим культурным и языковым мирам (моделью этого культурного фронтира для нее навсегда стали родные Черновицы). Поэтический мир Р. Ауслендер, будучи универсальным по выраженным в нем гуманистическим ценностям, не открывается исследователю и читателю (даже на уровне простых смыслов, топики, тем более – символики) без знания принадлежности поэтессы еврейской культуре, вне контекста этой культуры и четырехтысячелетней судьбы еврейского народа. В одном из стихотворений поэтесса написала:

Auf den Eisfenstern
bluehten die Blumen
in der östlichen Stadt
Wir sind ein fremdes
Völkchen
ohne Schutz und
Beschützer
preisgegeben dem
weissen Mord

Ощущение инородности, чуждости окружающему, общность страданий заставляли еще острее ощущать связь со своей культурой, чувствовать себя дочерью еврейского народа, «дочерью Моисея»: «Ich // Mosestochter // wandle durch die Wüste // Ein Lied // Ich hör // Sand und Steine weinen // Hungersnot» («Я // Моисея дочь // бреду через пустыню // Песня // Я слышу // песок и камни плачут // голод»). В этом смысле программный характер имеет стихотворение «Verlust» («Утрата», «Потеря»):

Meinen Namen verloren
im Dunkel

Der Tag
ist tot
Ich sammle
die Tränen der Ahnen
schreibe sie
auf die Klagemauer

Den Namen such ich
der mich nicht gehört
dem ich gehöre

Ich suche
den auferstandenen Tag
den verlornen Tempel

Перед нами не просто стихотворение, но своего рода поэтическая декларация поисков идентичности, поисков своего «я» в чужеродном окружении, осмысление собственного пути как пути всего еврейского народа к святыням Земли Обетованной, к Храму, который по-прежнему в руинах и восстановить который, согласно религиозному подходу, сможет только Мессия — в великий День Воскресения. Речь у Р. Ауслендер идет о возрождении собственной души, не могущей обрести имя вне имени своего народа, вне Имени Бога, вне сени Храма, Дома Божьего, посвященного Имени Его (таково определение в Библии Иерусалимского Храма). Однако вот парадокс: эта декларация верности древней культуре высказана в немецком слове. Чем отчетливее Р. Ауслендер осознавала свою причастность судьбе своего народа, тем острее же ощущалась ею привязанность к изначально чужому, навязанному ее народу слову, но ставшему родным для нее — слову немецкому, и прежде всего в силу великих цветов духа, взращенных этим словом. Убежищем и приютом для поэтессы становится не только собственная поэзия, но и здания, возведенные великими немецкими поэтами. Парадокс заключается именно в том, что Розе Асулендер нужно было родиться еврейкой, чтобы по-новому ощутить силу немецкого слова и по-новому выразить себя в нем. Наиболее релевантной для поэтессы оказывается поэтическая традиция Фридриха Гёльдерлина, чей язык И. Р. Бехер определил как «чудо, кристалл германской речи». Гёльдерлиновский верлибр, гёльдерлиновский амплифицированный и эмфатический синтаксис, преломленный через поиски поэтов европейского авангарда, стал той поэтической парадигмой, в рамках которой Р. Ауслендер воссоздавала навеки исчезнувший мир былой Буковины, осмысливала себя, свой путь в мире и судьбу своего народа. В послевоенном творчестве она напрочь отказывается от урегулированной силлабо-тоники, от рифмы, предпочитая верлибр, или, как издавна, с XVIII в., говорили немцы, свободные ритмы (freie Rhythmen). В этом плане на нее оказал влияние также Пауль Целан. По поводу кардинального изменения формы своей поэзии Р. Ауслендер заметила: «То, что окружало нас, не имело рифм... столько пережито ужаса... что рифмы развалились, слова-цветы завяли. Эпитеты сделались подозрительными в механизированном мире». Это самоощущение обусловило не только предельную свободу формы, но и предельную внутреннюю выстроенность ее стихов, их порой предельный лаконизм, минимализм, как, например, в следующем стихотворении:

Morgens
eine Nachtigall
im Garten

Sie hat
mein Lied erraten

aus Seide und Schmerz

Зрелая лирика Р. Ауслендер представляет собой, как и поэзия Гёльдерлина (особенно его поздние гимны), свободный поток ассоциаций, а потому «взломан» конвенциональный синтаксис, текст насыщен «крамольными» свернутыми конструкциями, допускающими пропуски глагольных связок, артиклей, предлогов, обильно включающими словотворчество. Начало подобной манере положил еще Ф. Клопшток, но именно у Гёльдерлина она доведена до совершенства, а вслед за ним — у Тракля, Целана, Иоганнеса Бобровского, под пером которых возникает ландшафт духа, исторической памяти, самой культуры, в который вписаны судьбы отдельных людей и целых народов. У Розы Ауслендер это в наибольшей степени ландшафт внутреннего «я», вбирающего в себя ландшафт скитаний и судьбы еврейского народа и ландшафт мировой судьбы. В то же время это предельно конкретный и очень пластичный ландшафт Буковины, и в этой пластичности Р. Ауслендер особенно близка Гёльдерлину, а ей, равно как и Гёльдерлину, близок Бобровский с его ландшафтом Сарматии, с его попыткой сохранить голоса ушедших — уничтоженных некогда тевтонцами пруссов, уничтожавшихся нацистами евреев и цыган. Ландшафт Буковины высвечивается в поэзии Розы Ауслендер мгновенными вспышками памяти, мгновенными «мазками» коротких строк, создающих непрерывную цепь ассоциаций, так что правомерно отступают знаки препинания:

Landschaft die mich
erfand
wasserarmig
waldhaarig
die Heidelbeerhügel
honigschwarz
viersprachig verbrüderte
Lieder
in entzweiter Zeit
aufgelöst
strömen die Jahre
ans verflossene Ufer

Чувство невозвратимой утраты, щемящей любви к исчезнувшему миру — миру, ставшему пеплом, ушедшему в небытие и приобщившемуся одновременно к подлинному бытию, инобытию (Jenseits), определяет тональность знаменитого сборника Розы Ауслендер «Blinder Sommer» («Слепое лето»). «Слепое лето» — несомненно, страшное лето 1941, когда пришли «они», которых трудно назвать, ибо они недостойны упоминания в мире людей, — пришли ярким солнечным днем, чтобы отнять солнечный свет у многих, чтобы расстрелять звезды и луну (несомненно, расстрелянные звезды ассоциируются с теми желтыми звездами, которые должны были нашить на свою одежду евреи Черновицкого гетто):

Sie kamen
mit scharfen Fahnen und Pistolen
schossen alle Sterne und den Mond ab
damit kein Licht uns bliebe
damit kein Licht uns liebe
Da begruben wir die Sonne
Es war eine unendliche Sonnenfinsternis

Тема Холокоста в поэзии Р. Ауслендер звучит в контексте не только судьбы еврейского народа, но и мировой судьбы, в ней теснейшим образом переплетаются национальные и общечеловеческие экзистенциальные мотивы. «Бесконечное солнечное затмение» (eine unendliche Sonnenfinsternis) становится определением мира, живущего во мраке ненависти, отвергнувшего любовь. Время словно остановилось, став «слепым летом», а еще — «пепельным летом» (Ashensommer), ибо все дорогое сердцу поэта превратилось в пепел. Но это «пепельное лето» не только для родной Буковины, для ее родного народа – «это пепельное лето в мире», где все обречено на уничтожение:

Die Rosen schmecken ranzig-rot
es ist ein saurer Sommer in der Welt

Die Beeren füllen sich mit Tinte
und auf der Lammhaut rauht das Pergament

Das Himbeerfeuer ist erloschen
es ist ein Aschensommer in der Welt

Die Menschen gehen mit gesenkten Lidern
am rostigen Rosenufer auf und ab

Sie warten auf die Post der weissen Taube
aus einem fremden Sommer in der Welt

Die Brücke aus pedantischen Metallen
darf nur betreten wer den Marsch-Schritt hat

Die Schwalbe findet nicht nach Süden
es ist ein blinder Sommer in der Welt

Ключевыми образами-лейтмотивами этого стихотворения (и в целом лирики Розы Ауслендер) становятся роза, огонь и пепел, точнее — роза, опаленная огнем и превращающаяся в пепел. Нельзя не заметить, что поэтесса, обыгрывая семантику принятого ею имени, опирается на древнюю мистическую традицию, и еврейскую, и христианскую. Роза — символ мистической Тайны — важна для обеих традиций. Как Роза о тринадцати лепестках (тринадцати принципах веры) предстает Сам Всевышний в мистической каббалистической и опирающейся на последнюю хасидской традиции, равно как и сакральная Община Израиля (Кнессет Йисраэль), — образ, несомненно, связанный с аллегорическим и мистическим толкованием Песни Песней. Роза Шарона (Роза Саронская), упоминаемая в Песни Песней, прочитывается в еврейской аллегорической интерпретации как символ народа Израиля, заключившего Союз любви и верности с Всевышним, в мистической традиции — как символ человеческой души, мистической Небесной Общины Израиля, явленной миру как Шехина — Божье Присутствие на земле, Пребывание Всевышнего в среде Своего народа. Роза становится в еврейском сознании также символом Земли Обетованной (например, в поэзии Йеѓуды ѓа-Леви, XII в.). Роза в христианской мистике символизирует Деву Марию (она же — Роза Саронская, Sancta Rosa – Святая Роза, Роза Эмпирея у Данте), но в равной степени и рожденного ею Иисуса Христа, идущего на добровольную смерть в алой багрянице; Роза символизирует страдания Иисуса, Его кровь, пролитую во имя Спасения человечества.
Оба эти сакральных ряда сливаются в символике Розы Ауслендер. Поэтесса напоминает, что и Сам Иисус — в христианской традиции воплощенное Слово Божье — плоть от плоти и дух от духа еврейского народа, вновь истекающего кровью, уничтожаемого. Алая роза, роняющая лепестки как капли крови, становится символом страданий и обреченности смерти, ее цвет сливается с цветом крови и становится этой кровью. Розами цвета и вкуса крови (прогоркло-красными, кисло-солеными) являются в осмыслении Розы Ауслендер люди, обреченные на смерть, весь истребляемый нацистами еврейский народ, чья кровь розами вытекает из ран, превращается в пепел (это перекликается с образом Пауля Целана, который пишет о наполненных человеческой «царской кровью» («mit deinem // Königsblut, Mensch») «чашах большой Розы-Гетто»: «...alle // Kelche der grossen // Ghetto-Rose»). Всю боль своего народа принимает в себя и изливает в своих стихах еще одна Роза — сама поэтесса.
Символика Розы, символика крови и страданий, святой невинной жертвы, заданная в первом двустишии, перетекает в символику священного Слова: чернилами ягод из спелой малины (ежевики) испещряется пергамент, рождается Свиток Торы, вся суть которой противостоит смерти, насилию, крови. Так закономерно подготавливается появление образа «малинового огня [костра]» — Неопалимой Купины. В оригинале Книги Исхода, судя по всему, под объятым пламенем и не сгорающим Кустом, в котором Моисею открывается Всевышний, имеется в виду разновидность дикой ежевики или малины; отсюда классический латинский перевод Иеронима Блаженного в Вульгате – Rubus Sanctus (Малина Святая). Именно этот образ Святой Малины обыгрывает Роза Ауслендер. Само его угасание, превращение в пепел символизирует гибель народа Божьего и духовности вообще, образа Божьего в душе человека, Самого Бога (как известно, издревле именно так еврейскими комментаторами прочитывался образ Неопалимой Купины). Обреченные на гибель идут с опущенными веками «по заржавленному берегу роз» (по берегу страданий? берегу крови?). Их движение вверх и вниз, возможно, символизирует падение убитых в страшные ямы, наполненные кровью — убиенными розами, и восхождение их душ к Богу. Обреченные напрасно ждут «почты белой голубки» — вести о спасении. «Педантичный металл» и «маршевый шаг» вводят тему убийц, ритм нацистских колонн, враждебный живой жизни, всему, что воплощено в Розе. Но ласточка не находит путь на юг, и все тонет в пепельно-слепом лете. Финальные строки звучат как указание на страшный холод небытия и смерти, сковавший все живое, как символ тупика, в котором оказалась человечество.
Символика Розы проходит через множество стихотворений Р. Ауслендер, в частности и через «Die Wandlung» («Перемена», «Превращение»):

Wir kamen heim
ohne Rosen
sie bleiben im Ausland
Unser Garten liegt
begraben im Friedhof
Es hat sich
vieles in vieles
verwandelt
Wir sind Dornen geworden
in fremden Augen

В этом стихотворении символика Розы сопрягается с символикой библейского Сада — Ган Эден (Эдема) и одновременно Пардеса — Сада любви и Сада сакральных знаний из Песни Песней. Сад Роз, символ души народа, его великих открытий, столь обогативших человечество, погребен в гигантских братских могилах, чудовищных ямах и рвах. Розы осыпались, остались только тернии. Быть может, Бог действительно умер, если в мире возможно такое? Ведь мистическая Роза есть и Сам Всевышний. Наполняя мир убийствами, люди убивают Бога. Истребляя народ Божий, люди истребляют Бога. А с другой стороны, в подтексте звучит невысказанный, немой и горький вопрос теодицеи: где же был Бог, когда убивали Его народ? Быть может, Он совсем отвернулся от мира, сокрылся, стал окончательно непостижимым Некто, Никто? Тогда и народ Божий превратился в пепел, в Ничто. Вновь неизбежно возникают параллели с поэзией П. Целана, с его образами Nichtsrose («Ничто-Роза») и Niemandsrose («Никому-Роза») в знаменитом стихотворении «Psalm» («Псалом») из сборника «Die Niemandsrose» (1964), где Бог получает именование Niemand – Никто:

Gelobt seist du, Niemand.
Dir zulieb wollen
wir blühn.
Dir
entgegen.

Ein Nichts
waren wir, sind wir, werden
wir bleiben, blühend:
die Nichts-, die
Niemandsrose.

Образ роз, объятых огнем, испепеленных, погребенных, мертвых, буквально преследует Розу Ауслендер — как символ памяти о «выжженных годах», о растоптанном сапогами мире, об уничтоженных людях:

Dennoch Rosen
sommerhoch
Schmetterlinge
Möwenschwingen
ueberm Fluss

Nein
ich vergesse nicht
die eingebrannten Jahre
ich vergesse nicht
dass Stiefel
den Regenbogen zertraten
dass sie sich rüsteten
uns zu verwandeln in
Feuerrosen Feuerfalter Feuerschwingen

dennoch sommerhoch
der Duft
die Doppelflügel überm Fluss
das Gold auf meiner Haut

und die toten Rosen
nach der Nacht

В этом стихотворении, как и в целом в поэзии Р. Ауслендер, на наших глазах происходит борьба отчаяния и надежды, мрака и света, смерти и жизни. Вновь и вновь возникают вариации на темы Неопалимой Купины: огненные розы, огненные мотыльки, огненные крылья символизируют бессмертную и неуничтожимую духовную суть человека — неподвластный убийцам дух, хотя они и превратили все в смерть и пустыню, хотя сапоги попытались попрать радугу. Огненные розы противостоят смерти, хотя убийцы еще побеждают: «...и мертвые розы в ночи». Тем не менее, роза – цветение жизни. В самом своем имени Роза Ауслендер видит собственное предназначение: «Ich // eine kleine Blume // Wer nannte mich // Rautendelein // Wahrhaftig eine Rose // sagte der Mann // und ging weiter» В имени открывается судьба — нести память, утверждать жизнь, созидать ее в слове вопреки страданиям и ужасу:

Als ich
im Getto
erstarrte
erfror
mein Herz
im Kellerversteck

Ich Überlebende
des Grauens
schreibe aus Worten
Leben

Что помогало ей выстоять? Сохранить доверие к жизни? Способность творить? Не в последнюю очередь — ее собратья по духу, ушедшие и живущие: «Ich schmücke // einen Osterbaum // mit Versen // von vergangenen Meistern // ich habe keinen // je vergessen // Vielleicht // vergessen auch sie // mich nicht». Среди тех, кто особенно близок Р. Ауслендер и чьи портреты она создает, вписывая их в свой специфический «ланшафт духа», — Франц Кафка, Эльза Ласкер-Шюлер, Марк Шагал. Последний чрезвычайно близок ей и своим «восточным» ландшафтом, в котором бытовая конкретика белорусско-еврейского местечка соединяется с условностью и полетом фантазии, с мистическими пластами хасидского духовного ландшафта (стихотворение «Chagall»). В этот же духовный ландшафт вписан ее «Садагорский Хасид» («Sadagorer Chassid») — хасидский рабби, пляшущий со своими хасидами и обнимающий, словно невесту, Свиток Торы в расшитом одеянии, праведник, своей самозабвенной пляской утверждающий служение Богу и высший смысл жизни — даже в преддверии смерти, вопреки ей:

…In der doppelgerollten Thora
liegen Licht und Lied
spricht die Geschichte des Volks
Siеh die Geliebte:
im goldgestickten Samtgewand und
krönenden Kopfschmuck
duerfen deine Lippen sie küssen
darfst du sie halten im Arm
und tanzen mit ihr tanzen
zur Ehre des Herrn

Tanzte der Sadagorer Chassid
mit den andern Chassidim

Поэтессу подпитывали духовные силы и духовный опыт ее народа, который по всем марксистским или позитивистским меркам должен был давно исчезнуть, раствориться, который в ХХ в. оказался на грани полного уничтожения и все же выстоял: «Ein Wunder // Wir starben // und leben doch» («Чудо // Мы умерли // и все же живем»). Это сказано и о ней самой, и о ее поколении, и о ее народе — древнем и в то же время молодом. Не случайно в стихотворении «Иерусалим» («Jerusalem»), одном из лучших в ее наследии, Р. Ауслендер, отождествляя себя со своим народом, утверждает, что ей «всего пять тысяч лет» («Ich bin fuenftausend Jahre jung»), и называет Иерусалим своим ровесником: 

...Wenn ich die Augen nach Osten
schliesse
schwingt Jerusalem auf dem Hügel
fünftausend Jahre jung
herüber zu mir
im Orangenaroma
Altersgenossen
wir haben ein Spiel
in der Luft

Так «восточный ландшафт» поэзии Розы Ауслендер расширяется до того Востока, с которого, согласно Гёльдерлину, «Слово пришло к нам» («…so kam // Das Wort aus Osten zu uns»). И поэтическое слово — немецкое слово — становится вместилищем, как и у Гёльдерлина, ландшафта, разворачиваемого духом, сплавляющего пласты памяти, истории, культуры.
До конца своих дней Роза Ауслендер, несмотря на физические страдания, поражала своим жизнелюбием, доверием к жизни, способностью вновь и вновь удивляться чуду жизни и творчества, радоваться словам, которые, как она полагала, не она сочиняла, но они находили ее, чтобы сложиться в песню: «Kommen // Worte // so // weine ich // vor Freude // dass ich // singen darf» («Приходят // слова // плачу я // от радости // что я // петь могу»). И то слово, которое приходило к ней чаще всего в ее «затерянной во времени» комнате, казалось бы, отгороженной от мира и людей, но на самом деле открытой всему времени и пространству, было словом «любовь». Именно оно становится для нее, по ее собственным словам, словом-девизом (Losungswort), словом-заклятьем: «Ich schwöre es // das Losungswort // heisst // Liebe» («Я заклинаю // слово-девиз [словом-девизом] // зовется // Любовь»). В ней, пережившей столько страданий, гибель близких, увидевшей страшный оскал фашизма и убийства тысяч ни в чем не повинных людей, кровь и смерть, не было ни грана ненависти. Она говорила: «Во мне нет антинемецкого чувства. Я знаю обо всех совершенных преступлениях. Я знаю также, что антисемитизм не исчез. Почти у всех людей так много предрассудков».
Не утратив до конца дней способность видеть за всем несовершенством мира красоту и гармонию, Роза Ауслендер оставила своим читателям свой собственный завет, свое исповедание веры, выраженное, как всегда, лаконично и просто: «Vergiss // die Härte // Verzeih // das Übel // Liebe // deine Toten».

«Mutterland Wort» von Rose Ausländer

Der Beitrag ist der Lyrik von Rose Ausländer gewidmet. Das Werk der Dichterin ist als die spezifische geistliche Landschaft, die besonders der Friedrich Hölderlins Lyrik verwandt ist, und auch als Resultat des Dialoges der verschiedenen Kulturen betrachtet. Als ein Model dieses Dialoges und der multikulturellen Landschaft ist für R. Auslaender die plastische und gleichzeitig symbolische Landschaft von Bukowine, die Landschaft ihrer Heimatstadt – Chernowitz, wo sich deutsche, österreichische, ukrainische, rumänische, jüdische Kulturen verschlingen. Die Lyrik von R. Ausländer ist im Kontext der deutschen, hebräischen und jüdischen Kulturen und Literaturen, auch in enger Zusammenhang mit der Tragödie der Juden wärend Nazismus und II Weltkrieges studiert. Im Mittelpunkt der Bemühungen der Autorin liegen die Schlüsselkonzepte von Rose Ausländer: Wort (Mutterland Wort), Rose, Liebe.