3

4

ISSN 2077-4877

НАУЧНЫЕ

ТРУДЫ

Республиканского

института высшей школы

Философско-гуманитарные науки

Сборник научных статей

Основан в 2000 году

Выпуск 16

Минск

РИВШ

2017

УДК 082

В сборник, включенный ВАК Республики Беларусь в перечень научных изданий для опубликования результатов диссертационных исследований, вошли статьи по политическим, философским и экономическим наукам.

Адресован аспирантам, научным работникам, преподавателям высшей школы.

Рекомендовано

редакционно-издательской комиссией ГУО «Республиканский институт высшей школы»

(протокол № 6 от 27 декабря 2016 г.)

Редакционная коллегия:

пред. редкол., д-р физ.-мат. наук проф. В. А. Гайсёнок;

д-р филос. наук проф. В. Ф. Берков; д-р ист. наук доц. Г. Я. Голенченко; д-р ист. наук проф. В. С. Кошелев; д-р филос. наук проф. В. В. Позняков; д-р филос. наук проф., чл.-кор. НАН Беларуси П. А. Водопьянов; д-р пед. наук проф. В. Ф. Володько; д-р пед. наук проф. В. В. Чечет; д-р психол. наук проф. И. А. Фурманов; д-р психол. наук проф. В. А. Янчук; д-р экон. наук проф. А. В. Данильченко; д-р экон. наук проф. В. А. Воробьёв; д-р полит. наук проф. В. А. Мельник; д-р ист. наук проф. О. Г. Слука; д-р полит. наук, проф. каф. политологии Л. Е. Земляков

© ГУО «Республиканский

институт высшей школы», 2017

ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАУКИ

Е. Г. Абраменко

Гомельский государственный университет имени Ф. Скорины, Гомель

E. Abramenko Gomel state university of F. Skoryna, Gomel

УДК 328:321.01(476)«20»

ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ ПАРЛАМЕНТАРИЗМА В ПРОЦЕССЕ ПОСТСОВЕТСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ

INSTITUTIONALIZATION PARLIAMENTARISM IN THE POST-SOVIET TRANSFORMATION OF THE POLITICAL SYSTEM IN THE REPUBLIC OF BELARUS

В статье рассматриваются особенности становления парламентаризма как политического института в Республике Беларусь в период постсоветской трансформации политической системы. На основе уровня воплощения в жизнь принципа разделения властей, а также разделения функций и полномочий между исполнительной и законодательной ветвями власти выделяются следующие этапы: 1) 1989–1994 гг.; 2) 1994–1996 гг.; 3) с 1996 г. и по настоящее время.

Ключевые слова: парламентаризм; парламент; Республика Беларусь; трансформация политической системы; форма правления; разделение властей.

The article discusses the features of the formation of parliamentarism as a political institution in the Republic of Belarus in the period of post-Soviet transformation of the political system. On the basis of the level of realization of the principle of separation of powers, as well as the separation of functions and powers between the executive and legislative branches of government are the following steps: 1) 1989–1994 gg.; 2) 1994–1996 gg .; 3) from 1996 to the present time.

Key words: рarliamentarism; Parliament; Republic of Belarus; the transformation of the political system; form of government; separation of powers.

Политический институт парламентаризма стал существенным фактором политического развития, которое определяет способность политической системы эффективно адаптироваться к новым условиям.

Проблема становления и развития данного политического института находится в рамках исследования переходов к демократии. Эти процессы сопровождаются обострением социальной напряженности, падением легитимности, ослаблением эффективности политической системы. Изучая демократизацию в различных регионах мира, исследователи приходят к констатации того, что процесс зарождения и развития демократии в социальном плане и во временной протяженности не обязательно является универсальным и одновременным.

С политологической позиции можно выделить несколько этапов становления института парламентаризма в постсоветской Беларуси. Основным критерием периодизации может служить уровень воплощения в жизнь принципа разделения властей, а также разделения функций и полномочий между исполнительной и законодательной ветвями власти. На этой основе можно выделить следующие периоды:

• 1989–1994 гг. – характеризуется поиском оптимальных форм государственного устройства.

Некоторые элементы парламентаризма в его классическом понимании были заложены в изменениях и дополнениях в Конституцию БССР 1978 г. внесенными Законом БССР от 27 октября 1989 г. Так, несмотря на то, что сохранялись положения о демократическом централизме и руководящей роли партии, ст. 85 закрепила положение о том, что лица входящие в состав Совета Министров БССР, исполнительных комитетов местных Советов народных депутатов, за исключением председателей этих органов, руководители ведомств, отделов и управлений исполнительных комитетов местных Советов, судьи и государственные арбитры не могут быть депутатами в Совете, которым они назначаются или избираются.

Так же произошла и некоторая профессионализация Парламента: на весь период своих полномочий в Верховном Совете Белорусской ССР или на определенный срок на время сессий Народные депутаты Белорусской ССР освобождаются от выполнения служебных или производственных обязанностей для осуществления депутатской деятельности в Верховном Совете Белорусской ССР, его комиссиях, а также среди населения. Кроме того, Верховный Совет БССР становился постоянно действующим высшим органом государственной власти [69].

В Декларации Верховного Совета Республики Беларусь о государственном суверенитете Республики Беларусь, принятой 27 июля 1990 г., указывалось, что единственным источником власти в республике является белорусский народ, Верховный совет становился высшим органом государственной власти, декларировалось введение принципа разделения властей, как неотъемлемой части построения правового государства [23].

В это же время в Республике Беларусь начала оформляться многопартийная система. Начальным пунктом данного процесса стало формирование в октябре 1988 г. организационного комитета по образованию Белорусского Народного Фронта, ставшего главным политическим оппонентом КПСС-КПБ. В 1990 г. создана Объединенная демократическая партия Беларуси, в 1991 г. были зарегистрированы: Белорусская крестьянская партия, Белорусская социал-демократическая Громада, Белорусский христианско-демократический союз, Национально-демократическая партия Беларуси.

В этом же году деятельность КПСС-КПБ была приостановлена, на ее основе сформировалась Партия коммунистов Беларуси.

Быстрому росту количества новых политических партий способствовали низкие требования закона «Об общественных объединениях» и к 1994 г. в Республике Беларусь насчитывалось 24 партии.

4 марта 1990 г. первые в Беларуси прошли свободные парламентские выборы на альтернативной основе в Верховный Совет XII созыва.

В состоянии общественно-политической трансформации парламент стал сферой борьбы между сторонниками и противниками реформ, новой и старой политической элиты. Сторонники кардинальных преобразований, в лице БНФ, создали в июле 1990 г. парламентскую оппозицию. Основным направлением деятельности новой для Верховного Совета структуры, по словам З. Поздняка, являлось «спасение белорусского народа и белорусской нации от чернобыльской экологической и социальной катастроф, обеспечение достойной жизни народа путем приобретения государственной независимости Белоруссии, перехода на рыночную экономику и построение парламентской республики. Кроме критических разработок, она создает свои альтернативные законопроекты, участвует либо не участвует в пленарных заседаниях сессии и в работе некоторых постоянных комиссий» [1, с. 1]. С одной стороны деятельность парламентской оппозиции способствовала озвучиванию в парламенте альтернативных точек зрения (так оппозицией выносились на обсуждение альтернативные варианты законопроектов «О гражданстве», «О праве собственности на землю», «О выборах народных депутатов Беларуси», «Концепция экономической реформы в Республике Беларусь» и др.). С другой – периодические уходы представителей оппозиции из зала заседаний, приводили к остановке работы законодательного органа.

В это время одним из центральных вопросов являлся институциональный упадок. Одной из ключевых характеристик переходного периода является то, что старые политические системы рушатся, а новые находятся на этапе становления. Поэтому в данный период усиливается поиск путей выхода из кризисного состояния. Наибольшие разногласия вызывали вопросы относительно формы правления (президентская республика или парламентская) и о профессионализации парламента.

Часть политической элиты считала, что необходимо сделать выбор в пользу континентально – европейской парламентской модели. Выбор данной формы правления обосновывался на ряде причин :

• парламентская республика обеспечивает подлинную демократию [30, с. 1; 11, с. 1];

• историческими традициями, уходящими своими корнями в представительные учреждения ВКЛ [5, с. 2–3; 29, с. 1];

• высокой степенью опасности вырождения президентства в авторитарный режим, обусловленного слабостью демократических традиций, привычностью старой системы и ностальгией по прошлому, а также бюрократизмом, расцветом преступности и «теневой» экономики [26, с. 2];

• возможностью конфликта между исполнительной властью в лице президента и законодательной в лице парламента, что может привести к блокированию одной властью другой результатом чего станет потеря государственности [25, с. 2; 21, с. 2].

Сторонники президентской формы правления указывали на то, что социальная апатия и недоверие населения к политикам и органам государственной власти, являющиеся следствием экономического и общественно-политического кризисов, слабость партийной системы приведут к формированию Верховного Совета, неспособного сформировать устойчивое и эффективное коалиционное правительство [27, с. 1–2; 14, с. 1; 13, с. 2; 17, с. 1]. Помимо прочего приверженцы данной формы указывали на то, что для парламентской республики характерной является гражданская политическая культура. В то время как для основной массы населения Республики Беларусь присуща подданническая и ее носители в большей степени ориентируются на волю главы государства [20, с. 2].

Подтверждением этой точки зрения явились данные социологических опросов. Так, в 1991 г. положительно высказывались на вопрос о введении поста президента 62 % респондентов, отрицательно – 22 %, в 1992 г. соотношение составило 38, 2 % «за» и 34, 1 % «против», в 1993 г. – 49, 2 % и 29, 6 %. В 1994 г. на вопрос: «Согласны ли вы с утверждением, что нашей социально-политической ситуации важнее не выборы в парламент, а некий сильный человек, способный принимать и распутывать решения?» ответили: согласны полностью» и «скорее согласны» 66 % респондентов [18, с. 1].

Не менее сложным был вопрос о профессионализации парламента, с которым были взаимосвязаны вопросы структурного преобразования Верховного Совета. Для решения данной проблемы предлагались многочисленные варианты: реорганизация Верховного Совета в постоянно действующую палату, состоящую из депутатов, работающих на профессиональной основе, и рабочих групп из членов палаты и экспертов, ведущих подготовку законопроектов; создание двух законодательных органов в виде Съезда народных депутатов и Верховного Совета; Верховного Совета и сойма [6, с. 1; 9, с. 3]. Данные проекты, по сути, предлагали преобразование однопалатного законодательного органа Республики Беларусь в двухпалатный, в котором одна из палат работает на профессиональной основе.

Конституция, принятая 15 марта 1994 г. ввела пост президента, но ст. 79 закрепила положение о том, что Верховный Совет Республики Беларусь – это высший представительный и единственный законодательный орган государственной власти [12, с. 14]. Парламент являлся однопалатным, избирался сроком на 5 лет и состоял из 260 депутатов.

Несмотря на то, что 6 ст. Конституции закрепляла разделение властей, очевидным было доминирование Верховного Совета: только он мог вносить изменения в Конституцию и другие законы, избирать Центральную комиссию по выборам и проведению референдумов, членов Конституционного, Верховного и Высшего Хозяйственного Судов, давать согласие на назначение Премьер-министра и членов Кабинета Министров и др. Таким образом, Верховный Совет по существу имел возможность влияния на решение любых вопросов.

Еще одной особенностью данного периода являлась не полная профессионализация законодательного и представительного органа. Так, ст. 92 закрепляла положение о том, что депутаты Верховного Совета осуществляют свои полномочия по желанию: либо на профессиональной основе, либо не порывая со своей служебной или производственной деятельностью.

Таким образом, можно сказать, что в данный период становление политического института парламентаризма характеризовалось попыткой заимствования готовых институциональных форм, которые, на этот момент, не были подкреплены отвечающими им политическими практиками, а также без учета политической культуры общества, что привели к последующим институциональным конфликтам.

• 1994–1996 гг. – характеризуется политическим кризисом, вызванным конфликтом между парламентом и исполнительной властью в лице Президента Республики Беларусь.

Прошедшие в 1995 г. выборы в Верховный Совет XIII созыва показали значительную популярность политических партий в обществе: их представители получили 106 мандатов из 260.

Безусловно, представительный и законодательный орган, который был сформирован на основе новых правил, выгодно отличался от своих предшественников и был ближе к профессиональному парламенту. Однако, доминирующее положение Верховного Совета по отношению к исполнительной власти и Президенту Республики Беларусь заложенные в Конституции 1994 г. стали причиной острого политического кризиса.

Верховный Совет, который с 1990 г. располагал монополией на власть, продолжал бороться за сохранение своих полномочий. В частности на протяжении почти 2 лет после избрания Президента постановления о введении в действие законов и международные договоры подписывались Председателем Верховного Совета. Статья 54 закона «О Верховном Совете Республики Беларусь» закрепляла положение о том, что не только законы, но и постановления Верховного Совета являются обязательными для исполнения на территории республики [22]. Таким образом, Глава государства утрачивал право вето, так как постановления подписывались Председателем Верховного Совета. В то же время вето Президента на принятые законы преодолевалось в 100 % случаев [4, с. 132]. За период своей деятельности Верховный Совет XII созыва принял 1571 законодательный акт. Из них 351 закон и 1220 постановлений [8, с. 3]. Одновременно с расширением своих полномочий, прав и льгот, Верховный Совет в законе «О Президенте» ограничил полномочия Президента в сфере издания нормативных актов по вопросам организации и деятельности исполнительной власти, а также органов при Президенте и установления их компетенции [28, с. 2, 19; с. 1].

В Основном законе не было гарантий обеспечения четкой смены власти. Исходя из положений, закрепленных в Конституциях 1978 и 1994 гг., выборы в Верховный Совет необходимо было назначить не на май, а на февраль 1995 г. Назначение выборов на «дачный» сезон и падение авторитета законодательного органа привели к тому, что к лету 1995 г. было избрано 119 депутатов из 260. Мотивируя свое решение отсутствием необходимого кворума, ухудшением социально-экономического и политического положения, Верховный совет XII созыва продлил свои полномочия, проведя осенью 1995 г. 18 сессию [10, с. 1]. Подобное решение стало одной из причин парламентского кризиса, так как избранные депутаты Верховного Совета XIII созыва указывали на нелегитимность Верховного Совета XII созыва. Председатель постоянной Комиссии по законодательству отметил, что решение о продлении полномочий дискредитирует саму идею парламентаризма [2, с. 1; 24, с. 1].

Не менее острой являлась и проблема соблюдения депутатами временного регламента Верховного Совета, закона «О статусе депутата Верховного Совета» и выполнения своих непосредственных обязанностей. Не полная профессионализация парламента приводила к частому отсутствию членов законодательного органа, что в свою очередь влекло отсутствие необходимого для принятия решений кворума. Например, по результатам регистрации с 17 по 21 октября 1994 г. отсутствовали более 100 депутатов (из них 5 дней – 31 депутат, 4 дня – 8, 3 дня – 18, 2 дня – 8, 1 день – 43). Такая же ситуация сохранилась и в 1995 г., так, 10. 04. 1995 г. на голосовании за проект Президиума Верховного Совета Республики Беларусь «О проведении республиканского референдума в Республике Беларусь и мерах по его обеспечению» отсутствовал 51 депутат, за п. 1 (назначить дату референдума на 14.05.1995 г.) – 51; 11.05.1995 г. – за пп. 2.1 (о языках) – 63 депутата, за пп. 2.2. (о символике) – 64 [16, с. 2; 7, с. 2].

Подобные действия депутатов Верховного Совета привели к падению авторитета законодательного органа. Так, если в 1990 г. на вопрос «Доверяете ли вы Верховному Совету / Национальному Собранию Республики Беларусь?» положительно ответили 36,0 % респондентов, в 1992 г. – 18 %, 1994 г. – 8, в 1996 г. – 14 % [3, с. 242].

• с 1996 г. и по настоящее время. Новая редакция Конституции Республики Беларусь, принятая на республиканском референдуме 24 ноября 1996 г., закрепила иную модель государственного устройства. Законодательная власть более не находится в привилегированном положении, она приобрела более цивилизованную форму функционирования. Тем не менее, заложенные в ее основу принципы позволяют сформировать результативную систему взаимодействия властей, адаптируя ее к белорусской действительности.

Данный этап характеризуется усовершенствованием конституционных механизмов регулирования отношений ветвей власти, а также накоплением опыта совместной работы исполнительных и законодательных структур, бесконфликтным взаимодействием законодательной и исполнительной ветвей власти, несмотря на прерогативы последней. Белорусский парламентаризм превратился в реально действующую на основе разделения властей систему взаимодействия законодательной с другими ветвями власти. Рассматриваемый политический институт стал представлять собой комплексную структуру законодательной власти, многофункциональную подсистему и составную часть разветвленной политической системы.

Таким образом, период постсоветской трансформации оказал значительное влияние на институционализацию парламентаризма в Республике Беларусь. На протяжении первых двух этапов (с 1989 г. по 1996 г.) становление и развитие данного политического института сопровождалось трудностями характерными для большинства переходных государств: отсутствием навыков переговорного процесса (что наблюдалось в действиях оппозиции), конфликтом между законодательной властью и Президентом, который завершился принятием изменений и дополнений к Конституции. На сегодняшний день, функционируя в системе разделения властей, белорусский парламентаризм как политический институт смог сформировать систему взаимодействия с исполнительной и судебной ветвями власти, его институциализация совершается посредством выборов с участием политических партий. Тем не менее, среди особенностей современного этапа следует отметить доминирующее положение исполнительной власти в политической системе; не прочное утверждение в сознании граждан ценностей классического парламентаризма, следствием чего является невысокий уровень популярности Национального Собрания Республики Беларусь по сравнению с уровнем популярности Главы государства, церкви и силовых структур.

Список использованных источников

1. Богданов, В. Нужна ли в парламенте оппозиция? / В. Богданов, В. Глод // Советская Белоруссия. – 1990. – 29 июля. – С. 1.

2. Булахов, Д. Нельзя дискредитировать идею парламентаризма / Д. Булахов // Советская Белоруссия. – 1995. – 2 сент. – С. 1.

3. Бущик, В. В. Человек и общество в условиях социально-политических преобразований / В. В. Бущик // НАН Беларуси, Ин-т социологии. – Минск: [б. и.], 1999. – 261 с.

4. Василевич, Г. А. Белорусское государство на рубеже веков / Г. А. Василевич. – Минск: Право и экономика, 2008. – 455 с.

5. Вишневский, А. Нужна ли Беларуси президентская форма правления? / А. Вишневский, Н. Горбаток // Нар. газ. – 1994. – 16 лют. – С. 2–3.

6. Глод, В. Концепции на выбор / В. Глод, Л. Лазарь // Советская Белоруссия. – 1992. – 16 апр. – С. 1.

7. Грыб, М. Зварот Старшынi Вярхоўнага Савета Рэспублiкi Беларусь Мечыслава Грыба на сесii Вярхоўнага Савета 8 лiстапада 1994 г. / М. Грыб // Нар. газ. – 1994. – 9 лiст. – С. 2.

8. Грыб, М. Справаздача Старшынi Вярхоўнага Савета Рэспублiкi Беларусь М. Грыба на пасяджэннi сессii Вярхоўнага Савета 20 лютага 1995 г. / М. Грыб // Нар. газ. – 1995. – 22 лют. – С. 1, 3.

9. Долгалев, В. Бег на месте? / В. Долгалев // Нар. газ. – 1992. – 10 сак. – С. 3.

10. Заява Вярхоўнага Савета Рэспублiкi Беларусь // Нар. газ. – 1995. – 14 верас. – С. 1.

11. Заява апазiцыi БНФ аб Канстытуцыi // Нар. газ. – 1993. – 19 чэрв. – С. 1.

12. Канстытуцыя Рэспублікі Беларусь = Конституция Республики Беларусь: прынята на трынаццатай сес. Вярхоўн. Савета Рэсп. Беларусь дванаццатага склікання 15 сак. 1994 г. – Мінск: Беларусь, 1994. – 152 с.

13. Карбалевич, В. Парламентская или президентская республика / В. Карбалевич // Совет. Белоруссия. – 1992. – 27 марта. – С. 2.

14. Карпенко, Г. Политика: кто кого раньше загонит в землю? / Г. Карпенко // Совет. Белоруссия. – 1993. – 30 марта. – С. 1–2.

15. Конституция (Основной Закон) Белорусской Советской Социалистической Республики: принята на внеочеред. сес. Верхов. Совета БССР девятого созыва 14 апр. 1978 г.: с изм. и доп., внесен. Законами БССР от 21 июня 1979 г. и 27 окт. 1989 г. – Минск: Беларусь, 1989. – 47 с.

16. Кто есть кто? Сделай вывод! // Совет. Белоруссия. – 1995. – 29 апр. – С. 2.

17. Кузнецов, В. Нужен ли народу Беларуси глава государства? / В. Кузнецов // Нар. газ. – 1994. – 11 студз. – С. 1.

18. Лидер, парламент, мы // Совет. Белоруссия. – 1994. – 6 окт. – С. 1.

19. Лукашенко, А. Г. «…Мы вместе должны быть ответственны пред каждым гражданином Беларуси» / А. Г. Лукашенко // Совет. Белоруссия. – 1995. – 22 марта. – С. 1–2.

20. Мельник, В. А. Давайте «демаскируем» президентство / В. А. Мельник // Совет. Белоруссия. – 1993. – 23 дек. – С. 2.

21. Морозов, И. Пока обойдемся без президента / И. Морозов / Нар. газ. – 1994. – 6 кастр. – С. 2.

22. О Верховном Совете Республики Беларусь : Закон Респ. Беларусь, 21 дек. 1994 г., № 3465-XII : в ред. Закона Респ. Беларусь от 14.06.2007 г. // Консультант Плюс: Беларусь. Технология 3000 [Электронный ресурс] / ООО «ЮрСпектр»; Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2010.

23. О государственном суверенитете Республики Беларусь: декларация Верхов. Совета Респ. Беларусь, 27 июля 1990 г., № 193-XII // Ведомости Верхов. Совета Респ. Беларусь. – 1991. – № 31. – Ст. 536.

24. Обращение депутатов Верховного Совета 13 созыва / В. Башаримов [и др.] // Нар. газ. – 1995. – 29 сент. – С. 1.

25. Приходько, Ф. И незачем «голову ломать»?.. / Ф. Приходько // Нар. газ. – 1994. – 24 лют. – С. 2.

26. Тявловский, М. Я вижу Беларусь только парламентской республикой / М. Тявловский // Нар. газ. – 1993. – 6 кастр. – С. 2.

27. Челядинский, А. Нужна стабильная и компетентная власть / А. Челядинский // Совет. Белоруссия. – 1993. – 17 нояб. – С. 1–2.

28. Шабойлов, В. Полномочия ветвей власти в законотворческой деятельности должны быть сбалансированы / В. Шабойлов // Нар. газ. – 1996. – 28 авг. – С. 2.

29. Шушкевiч, С. Я за нейтральную парламенцкую Беларусь / С. Шушкевіч // Нар. газ. – 1993. – 3 чэрв. – С. 1.

30. Шушкевич, С. С. Аб становішчы Рэспублікі Беларусь i аб важных пытаннях яе унутранапалiтычнай i знешнепалiтычнай дзейнасцi : дакл. Старш. Вярхоўн. Савета Рэсп. Беларусь С.С. Шушкевiча на нечарговай адзiнадцатай сесii Вярхоўн. Савета / С. С. Шушкевич // Нар. газ. – 1993. – 3 сак. – С. 1.

Дата поступления 16.02.2017

П. А. Барахвостов

Белорусский государственный университет, Минск

P. A. Barakhvostov

Belarusian State University, Minsk

УДК 327.8

ПОЛИТИКА «ПРОДВИЖЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ» ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА В ОТНОШЕНИИ СТРАН «ВОСТОЧНОГО ПАРТНЕРСТВА»

THE EU DEMOCRACY PROMOTION POLICY TOWADS THE EASTERN PARTNERSHIP COUNTRIES

В настоящей работе рассмотрена эволюция инструментов политики продвижения демократии Европейского союза в отношении стран «Восточного партнерства». Показано, что запуск инициативы обусловил возникновение принципиально нового инструмента – Соглашения об ассоциации. Детально проанализированы инструменты финансового и экономического присутствия. Изучена роль инструментов социализации, созданных в рамках «Восточного партнерства». Полученные результаты могут быть применены при анализе проблем регионального развития.

Ключевые слова: Европейский союз; Европейская политика соседства; Восточное партнерство; политика продвижения демократии.

This paper deals with the evolution of the EU’s instruments of democracy promotion applied to the Eastern Partnership. It is shown that the launch of the initiative conditioned the inauguration of a brand new instrument – the Association Agreement. The instruments of financial and economic presence are thoroughly analyzed. The role of the socialization instruments developed within the Eastern Partnership is also studied in detail. The results of this research may be applied to the analysis of the problems of regional development.

Key words: European Union; European Neighborhood Policy; Eastern Partnership; democracy promotion.

Существуют различные трактовки концепта «демократия». В узком смысле она связана с всеобщими и свободными выборами в условиях конкуренции партий. В более широком смысле демократия характеризуется «не только многопартийным режимом с регулярными, свободными и справедливыми выборами и всеобщим избирательным правом, но и организационным и информационным плюрализмом, широкими гражданскими свободами (свободой слова, печати, образования и вступления в общественные и политические организации); эффективным демократическим управлением и функциональной автономией законодательных, исполнительных и судебных органов власти» [1]. Соблюдение демократических принципов является основой Европейского союза (ЕС) и критерием вступления в него любой страны, что зафиксировано в ст. 6 и ст. 49 Договора о Европейском союзе [2]. В соответствии со ст. 11 Договора, поддержка демократии, прав человека и фундаментальных свобод в странах – соседях стали основополагающими принципами внешней политики ЕС. Приверженность курсу поддержки демократии подчеркивалась в ряде документов, составивших базис скоординированной внешнеполитической деятельности Евросоюза [3–6].

Одной из главных целей Европейского союза является оказание помощи сопредельным и развивающимся государствам «в построении глубинной демократии, которая включает политические реформы, выборы, институциональное строительство, борьбу с коррупцией, независимость судебной системы и поддержку гражданского общества» [7], т. е. продвижение демократии в понимании ЕС. Политика, направленная на достижение данной цели, реализуется, в частности, в рамках программы «Европейская политика соседства» (ЕПС), запущенной после масштабных расширений Евросоюза 2004–2007 гг. В 2009 г. из ЕПС в отдельное направление – «Восточное партнерство» – была выделена часть постсоветского пространства, географически и/или политически относящаяся к Европе: Азербайджан, Армения, Беларусь, Грузия, Молдова и Украина. Главная задача «Восточного партнерства» – создание необходимых условий для ускорения политической ассоциации и дальнейшей экономической интеграции между Европейским союзом и странами – партнерами, что возможно лишь на основе приверженности общим «фундаментальным ценностям, включая демократию, верховенство закона, уважение прав человека» [8]. Однако данная программа не рассматривается Евросоюзом как подготовка государств-партнеров к вступлению в его ряды. Возникает вопрос, каким же образом Европейский союз побуждает к осуществлению демократических реформ страны, не являющиеся ни членами, ни кандидатами в члены ЕС.

В историографии можно отметить немало работ, посвященных изучению данной проблемы. При этом следует выделить несколько направлений исследований. Первое из них концентрируется на причинах и особенностях осуществления европейской политики продвижения демократии. В основе большинства работ данного направления – представление о ЕС как «нормативной» силе, воплощающей набор демократических ценностей и норм в жизни общества, экономике, управлении, политике [9]. Внешняя политика рассматривается как продолжение внутренней, направленной на обеспечение демократии, верховенства закона, соблюдение прав человека. При этом отличительной чертой нормативной силы ЕС является ее «мягкий» характер [10], подразумевающий добровольное принятие демократических ценностей и практик, а не военное или экономическое принуждение. В основе нормативной силы – принцип обусловленности, подразумевающий создание условий для передачи «хороших» норм и практик от одного актора другому [11]. Ряд исследователей подчеркивает обусловленность деятельности ЕС по продвижению демократии интересами по обеспечению своей собственной стабильности [12; 13].

В работах второго направления главное внимание уделяется изучению механизмов продвижения демократии: социализации [14], обеспечивающей усвоение элитами государств-партнеров демократических норм, ценностей и способствующей развитию новых идентичностей, а также кондициональности [15; 16], направленной на создание экономической и/или политической заинтересованности в осуществлении демократических реформ. В работе У. Якоби [17] дана несколько иная классификация механизмов продвижения демократии: побуждение (стимулирование примером), замещение (при сильном присутствии внешнему актору удается подвигнуть страну на демократические реформы без консультации и сотрудничества с внутренними акторами), коалиция с внутренними акторами (гражданским обществом).

В работах третьего направления исследуются инструменты продвижения демократии. Представляет интерес изучение особенностей их применения в отношении стран «Восточного партнерства». Следует отметить, что в работах, относящихся к данному направлению, как правило, внимание акцентируется на отдельном инструменте (отдельном аспекте политики продвижения демократии), применяемом ЕС в конкретной стране в определенный период времени [18–21].

Анализ историографии показывает необходимость дальнейшего, более глубокого изучения эволюции инструментов и механизмов продвижения демократии, применяемых Европейским союзом в рамках «Восточного партнерства». Данная проблема рассматривается в настоящей работе. Ее изучение представляет как научный интерес, связанный с исследованием внешнеполитических стратегий Европейского союза, так и практический, обусловленный необходимостью учета происходящих на континенте трансформаций для обеспечения безопасности в регионе. В качестве методологической основы исследования используются два взаимно дополняющих друг друга подхода. С одной стороны, рассматривается влияние ЕС, осуществляемое посредством социальных каналов и нормативного взаимодействия Евросоюза со странами-партнерами, которое объясняется в рамках конструктивистского теоретического подхода. С другой стороны, с точки зрения рационалистического подхода анализируется воздействие Евросоюза посредством увеличения финансового и экономического присутствия и углубления политического сотрудничества с государствами «Восточного партнерства».

Запуск инициативы «Восточное партнерство» стимулировал деятельность ЕС по продвижению демократии в регионе. Для ее осуществления был привлечен весь выработанный Евросоюзом инструментарий, центральное место в котором занимают инструменты финансового и экономического присутствия. Среди них следует отметить финансируемые Европейским инструментом партнерства и соседства (ЕИПС) (с 2014 г. – Европейским инструментом соседства (ЕИС)) программы двухстороннего сотрудничества. В 2011–2013 гг. их главное приоритетное направление – «демократическое развитие и хорошее управление», на которое выделялось около трети всех средств, предназначенных для создания демократических институтов в партнерской стране [22–27]. Среди программ двухстороннего сотрудничества в 2011–2013 гг. следует выделить Всеобъемлющую программу институционального строительства (CIB) с бюджетом 173 млн евро для поддержки институциональных реформ в партнерских странах [22–27]. В 2014–2017 гг. для большинства государств региона в качестве приоритетных направлений сотрудничества признано обеспечение системных преобразований, в частности, осуществление судебной и административной реформы [28–32].

Большое значение среди инструментов финансового и экономического присутствия имеют инструменты стимулирования демократических преобразований в партнерских странах по принципу «больше за большее», в соответствии с которым «партнеры, готовые к осуществлению политических реформ и уважению универсальных ценностей – прав человека, демократии и верховенства закона – получают большее финансирование со стороны ЕС» [33, p. 3]:

• Программа интеграции и кооперации Восточного партнерства (EaPIC) с бюджетом 130 млн евро на 2012–2013 гг.;

• «Зонтичная» программа (пришедшая на смену EaPIC), выделившая только лишь в 2014 г. 100 млн евро странам региона, в том числе: Молдове и Грузии – по 30 млн евро, Украине – 40 млн евро [34].

Важным инструментом финансового и экономического присутствия является бюджетная поддержка ЕС странам «Восточного партнерства», направляемая на финансовое поддержание политических и экономических реформ. По этому каналу на осуществление реформы судебных органов получено: Арменией – 18 млн евро (2009–2012 гг.), Азербайджаном – 16 млн евро (2009–2014 гг.), Грузией – 24 млн евро (2012–2016 гг.), Молдовой – 60 млн евро (2012 г.). Лидером в получении бюджетной поддержки является Украина, получившая 344 млн евро в период 2009–2014 гг.

Принципиальным отличием инструментария финансового и экономического присутствия в странах «Восточного партнерства» является включение в него, наряду с указанными выше двухсторонними инструментами, многосторонних инструментов, в том числе:

• флагманских инициатив (интегрированного управления границами, содействие развитию малого и среднего бизнеса, содействие развитию региональных рынков электроэнергии, повышение энергоэффективности и развитие возобновляемых источников энергии, сотрудничество по вопросам предупреждения стихийных бедствий и техногенных аварий), направленных на стимулирование развития экономических, политических и социальных связей на локальном и региональном уровне,

• межрегиональных программ сотрудничества, целью которых является стимулирование реформ посредством: консультационного участия ЕС (SIGMA, TAIEX), обучения молодежи и студенческих обменов (TEMPUS, Erasmus Mundus, ERASMUS+), расширения контактов органов местной власти в странах ЕС и государствах-участниках программы (CIUDAD), продвижения инвестиционных проектов,

• программ трансграничного сотрудничества, предназначенных для стимулирования экономического и социального развития стран региона. В период 2007–2013 гг. на данные программы в целом было выделено 1,1 млрд евро.

Использование данных многосторонних инструментов направлено не только на усиление экономического присутствия ЕС, но и на увеличение числа социальных каналов, посредством которых планируется осуществление воздействия Евросоюза.

Важным инструментом продвижения демократии является финансовое донорство, представляющее собой кредитную и/или инвестиционную помощь отдельных стран ЕС и международных финансовых институтов, размер которой оказывается связанным с результативностью демократических преобразований в стране, либо ожиданием такой результативности. Например, в 2014 г. объем финансовой помощи, предоставленной Молдове донорами (вместе со средствами, выделенными из бюджета ЕС) составил 27,11% годового бюджета республики [35].

Наряду с инструментами финансового и экономического присутствия, большое значение имеют инструменты политического диалога и социализации, направленные на углубление политического сотрудничества и расширения социальных каналов взаимодействия, к которым следует отнести:

• тематическую платформу № 1 «демократизация и обеспечение хорошего государственного управления» – представительный форум для обмена информацией и опытом осуществления реформ (в избирательной и судебной системах, борьбе с коррупцией) между ЕС и партнерскими странами;

• парламентскую ассамблею «ЕВРОНЕСТ» – форум для парламентских консультаций по углублению политического сотрудничества ЕС и стран-партнеров и их экономической интеграции, в состав которого включены шестьдесят членов Европейского парламента и по десять членов от парламентов стран «Восточного партнерства» [36];

• форум гражданского общества (ФГО) – структуру, основу которой составляют рабочие группы, которые работают независимо, но параллельно с тематическими платформами, выполняя функции мониторинга взаимодействия между ЕС и странами-партнерами и укрепления в них гражданского общества (ГО), а также возникшие на его основе национальные платформы ФГО;

• конференцию региональных и местных властей для «Восточного партнерства» (CORLEAP) - политический форум представителей местных и региональных властей стран ЕС и «Восточного партнерства» для обсуждения вклада городов и регионов в реализацию программы;

• twinning – уникальный инструмент социализации для институционального сотрудничества между структурами государственного управления ЕС и стран программы, предусматривающий для сотрудничающих сторон не только обмен визитами, но и активную продолжительную (в течение, как минимум, 12 месяцев) работу куратора (или специальной миссии) из ЕС в стране-участнице по обучению, организации и мониторингу институциональных реформ.

Данные инструменты предполагают применение ко всем странам программы и, следовательно, продвижение демократии как «сверху – вниз» (от ЕС к странам-партнерам), так и «горизонтально» (диффузия демократических норм и практик между странами-участницами).

Кроме того, Евросоюзом активно использовались тематические инструменты, направленные на стимулирование развития гражданского общества, в том числе: Фонд гражданского общества для стран ЕПС (только в 2014 г. из него в страны «Восточного партнерства» выделено 7,5 млн евро на гранты и контракты) [37, p. 30]; Европейский инструмент содействия демократии и правам человека (особенно активен в Украине, где в 2014 г. на реализацию Программы поддержки гражданского общества выделил 10 млн евро).

Однако центральное место в политике продвижения демократии в странах «Восточного партнерства» занимают инструменты нормативного воздействия, среди которых – Соглашение об ассоциации (СА), означающее принятие определенных обязательств перед Евросоюзом, выражающихся в приближении законодательства и административных процедур государства к соответствующим нормам и процедурам ЕС в различных областях. СА включает в качестве составляющих: создание Углубленной и всеобъемлющей зоны свободной торговли без таможенных барьеров и торговых квот, доступ партнерской страны к ресурсам европейского энергетического рынка, развитие альтернативных путей поставок энергоносителей, «визовую» либерализацию. Таким образом, предполагается вовлечение партнерской страны в европейский рынок капитала, товаров и услуг, рабочей силы и, следовательно, необходимость нормативного сближения и осуществления демократических преобразований в стране-партнере. Последний инструмент – двусторонний (Соглашение заключается между Евросоюзом и конкретным государством); к настоящему времени он применен в отношении трех стран программы: Украины, Молдовы, Грузии.

Наряду с указанными выше инструментами, Евросоюзом также использовались инструменты санкционного принуждения к демократии. Данный инструмент был применен, например, в отношении Беларуси (2011– 2016 гг.) и Молдовы (после коррупционного скандала в конце 2014 г., в результате которого из бюджета страны «исчез» 1 млрд. долларов).

На Вильнюсском саммите «Восточного партнерства» в ноябре 2013 г. ЕС был вынужден признать бесперспективность политики санкций и «замораживания» отношений с Беларусью. 1.03.2016 г. практически все анти-белорусские санкции были сняты. В 2014–2016 гг. наблюдался переход к политике «вовлечения» Беларуси в сотрудничество с Евросоюзом, особенностью которой является активизация взаимодействия с властными структурами и перемещение сотрудничества, главным образом, в экономическую, энергетическую, социальную и логистическую сферы. Что касается Молдовы, ЕС признал целесообразным вместо «замораживания» сотрудничества проведение аудита расходования вложенных в республику средств и модернизации политики продвижения демократии, в частности, перемещения акцента взаимодействия на борьбу с коррупцией, достижение независимости судей, деполитизацию государственных институтов и преобразование системы управления [38].

Таким образом, в осуществлении политики продвижения демократии в отношении стран «Восточного партнерства» Евросоюзом задействован широкий спектр инструментов: финансового и экономического присутствия, социализации, нормативного взаимодействия. При этом, наряду с известными инструментами (использованием бюджетной поддержки, финансового донорства, политических и/или экономических санкций), в рамках программы были задействованы новые, в том числе: программы многостороннего сотрудничества (региональные, межрегиональные, трансграничные), Программа интеграции и кооперации Восточного партнерства и «зонтичная» программа, инструменты политического диалога и социализации (тематическая платформа № 1, Парламентская ассамблея «ЕВРОНЕСТ», Форум гражданского общества, Конференция региональных и местных властей для «Восточного партнерства», Twinning). Указанные инструменты предполагают продвижение демократии как «сверху – вниз» (от ЕС к странам-партнерам), так и «горизонтально» (диффузия демократических норм и практик между странами-участницами). Важным инструментом политики продвижения демократии является Соглашение об ассоциации. В его основе – общие ценности: демократия, уважение прав человека и основных свобод, верховенство права, демократические принципы управления. В 2014–2016 гг. наблюдается изменение инструментария политики продвижения демократии, в частности: отказ от санкционного принуждения к демократии, проведение аудита расходования вложенных в осуществление реформ в партнерской стране средств.

Список использованных источников

1. Daimond, L. Promoting democracy in the 1990s: Actors and instruments, issues and imperatives: a report to the Carnegie Commission on Preventing Deadly Conflict / L. Daimond. – Washington, DC: The Commission, 1995. – 86 p.

2. Договор о Европейском союзе//Право Европейского союза [Электронный ре- сурс]. – Режим доступа: http://eulaw.ru/treaties/teu. – Дата доступа: 28.12.2016.

3. Council conclusions on Democracy Support in the EU’s External Relations. 2974th External Relations Council meeting Brussels, 17 November 2009//Council of the European Union [Electronic resource]. – Mode of access: http://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_data/docs/pressdata/en/gena/111250.pdf. – Date of access: 28.12.2016.

4. EU Strategic Framework and Action Plan on Human Rights and Democracy, 2012 // Council of the European Union [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.consilium.europa.eu/uedocs/cms_data/docs/pressdata/EN/foraff/131181.pdf. – Date of access: 28.12.2016.

5. Increasing the impact of EU Development Policy: an Agenda for Change. Communication from the Commission to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions, 13 October 2011 // European Parliament. Europa [Electronic resource]. – Mode of access: http://www.europarl.europa.eu/meetdocs/ 2009_2014/documents/acp/dv/communication_/communication_en.pdf. – Date of access: 20.12.2016.

6. EU Action Plan on Human Rights and Democracy. Council of the European Union, 2015//European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/sites/eeas/files/eu_action_plan_on_human _rights_and_democracy_en_2.pdf. – Date of access: 20.12.2016.

7. Ashton, C. Remarks by the EU High Representative Catherine Ashton at the Senior officials’ meeting on Egypt and Tunisia, 23 February 2011 / C. Ashton // Europa. EU [Electronic resource]. – Mode of access: http://europa.eu/rapid/press-release_SPEECH-11-122_en.htm. – Date of access: 21.12.2016.

8. Communication from the Commission to the European Parliament and the Council – Eastern Partnership {SEC (2008) 2974} / COM (2008) 823 final// European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: http://eeas.europa.eu/eastern/docs/com08_823_en.pdf. – Date of access: 22.12.2016.

9. Sjursen, H. The EU as a «normative» power: how can this be? / H. Sjursen // Journal of European Public Policy. – 2006. – Vol. 13. – № 2. – Р. 235–251.

10. Wood, S. The European Union: a normative power? / S. Wood // European Foreign Affairs Review. – 2009. – Vol. 14. – P. 113–128.

11. Agné, H. European Union Conditionality: Coercion or Voluntary adaptation / H. Agné // Alternatives: Turkish Journal of International Relations. – 2009. – Vol. 8. – № 1. – Р. 1–18.

12. Hyde-Price, A. «Normative» power Europe: a realist critique / A. Hyde-Price // Journal of European Public Policy. – 2006. – Vol. 13. – № 2. – P. 217–234.

13. Silander, D. Protecting and Promoting Europe: The ENP and the Security-Democracy Nexus in Partner States / D. Silander, M. Nilsson // Journal of Applied Security Research. – 2014. – № 9(4). – P. 460–477.

14. Checkel, J. T. International Institutions and Socialization in Europe: Introduction and Framework / J. T. Checkel // International Organization. – 2005. – Vol. 59. – № 4. – P. 821–826.

15. Smith, K. E. The Use of Political Conditionality in the EU's Relations with Third Countries: How Effective? /K. E. Smith // European Foreign Affairs Review. – 1998. – Vol. 3. – № 2. – Р. 253–274.

16. Reinhardt, J. EU Democracy Promotion Through Conditionality In Its Neighbourhood: The Temptation of Membership Perspective or Flexible Integration / J. Reinhardt // Caucasian Review of International Affairs. 2010. V. 4 (3) [Electronic resource]. – Mode of access: http://www.criaonline.org/12_1.html. – Date of access: 20.12.2016.

17. Jacoby, W. Review: Inspiration, Coalition, and Substitution: External Influences on Postcommunist Transformations / W. Jacoby // World Politics. – 2006. – Vol. 58. – № 4. – P. 623–651.

18. Bosse, G. A Partnership with Dictatorship: Explaining the Paradigm Shift in European Union Policy towards Belarus / G. Bosse // 50. – № 3. – P. 367–384.

19. Korosteleva, E. The European Union and Belarus: democracy promotion by technocratic means? / E. Korosteleva // 23. – № 4. – P. 678–698.

20. Lebanidze, B. What Makes Authoritarian Regimes Sweat? Linkage, Leverage and Democratization in Post-Soviet South Caucasus / B. Lebanidze // Southeast European and Black Sea Studies. – 2014. – № 14(2). – P. 199–218.

21. Smith, N. R. The EU’s Two-Track Promotion of Democracy in its Eastern Neighbourhood: Examining the Case of Armenia / N. R. Smith // Asia-Pacific Journal of EU Studies. – 2012. – V. 10. – № 1. – P. 19–43.

22. Lada, A. Towards a Stronger Role for Civil Society in the Eastern Partnership / A. Lada // European Policy Center Policy Brief. 2011 [Electronic resource]. – Mode of access: http://www.epc.eu/documents/uploads/pub_1324_towards_a_stronger_role_for_civil_society_in_the_eap.pdf. – Date of access: 25.12.2016.

23. National indicative programme for Georgia (2011-2013)//European Commission [Electronic resource]. – Mode of access: https://ec.europa.eu/europeaid/national-indicative-programme-georgia-2011-2013_en. – Date of access: 20.12.2016.

24. National indicative programme for Armenia (2011-2013)//European Commission [Electronic resource]. – Mode of access: https://ec.europa.eu/europeaid/national-indicative-programme-armenia-2011-2013_en. – Date of access: 20.12.2016.

25. National indicative programme for Azerbaijan (2011-2013)//European Commission [Electronic resource]. – Mode of access: https://ec.europa.eu/europeaid/national-indicative-programme-azerbaijan-2011-2013_en. – Date of access: 20.12.2016.

26. National indicative program for Ukraine (2011-2013)// EEAS [Electronic resource]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/enp/pdf/pdf/country/2011_enpi_nip_ukraine_en.pdf. – Date of access: 10.12.2016.

27. National indicative program for Moldova (2011-2013)// EEAS [Electronic resour- ce]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/enp/pdf/pdf/country/2011_enp_nip_moldova_en.pdf. – Date of access: 10.12.2016.

28. National indicative program for Belarus (2012-2013)// EEAS [Electronic resource]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/enp/pdf/pdf/country/2011_enpi_nip_belarus_en.pdf. – Date of access: 10.12.2016.

29. Financing the ENP. Azerbaijan (2014-2017). Summary of the programming document// European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: http://eeas.europa.eu/enp/pdf/financing-the-enp/azerbaijan_2014_2017_summary_of_the_ programming_document_en.pdf.– Date of access: 20.12.2016.

30. European Neighbourhood Instrument (ENI) 2014-2020 – Single Support Framework for EU Support to Armenia (2014-2017)// EEAS [Electronic resource]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/enp/pdf/financing-the-enp/armenia_2014_2017_programming_document_en.pdf. – Date of access: 10.12.2016.

31. Financing the ENP. Georgia (2014-2017). Summary of the programming document// European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: http://eeas.europa.eu/enp/pdf/financing-the-enp/georgia_2014_2017_summary_of_the_ programming_document_en.pdf. – Date of access: 20.12.2016.

32. Financing the ENP. Moldova (2014-2017). Summary of the programming document// European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: http://eeas.europa.eu/enp/pdf/financing-the-enp/moldova_2014_ 2017_summary_of_the_programming_document_en.pdf. – Date of access: 20.12.2016.

33. Joint Communication to the European Parliament, the Council, the European Economic and Social Committee and the Committee of the Regions. Delivering on a new European Neighbourhood Policy Brussels, 15.5.2012 JOIN(2012) 14 final//EUROMED [Electronic resource]. – Mode of access:http://www.euromed-seminars.org.mt/archive/docs/EUROPEAN-COMM-MAY2012.pdf. – Date of access: 02.12.2016.

34. Closer to the EU: additional funding for Georgia and Moldova//European Commission [Electronic resource]. – Mode of access: http://europa.eu/rapid/press-release_IP-14-512_en.htm. – Date of access: 02.12.2016.

35. Cooperare pentru dezvoltare. Raport anual 2014 cu privire la Asistența Externă acordată Republicii Moldova// Government of Republic of Moldova [Electronic resource]. – Mode of access://amp.gov.md/portal/sites/default/files/inline/raport_aod_2014_-_ro_3.pdf. – Date of access: 10.11.2016.

36. Welcome. EuroNest. Parliamentary Assembly// EURONEST [Electronic resource]. – Mode of access: http://www.euronest.europarl.europa.eu/euronest/. – Date of access: 22.12.2016.

37. Support for the Eastern Partnership// European Commission [Electronic resource]. – Mode of access: http://ec.europa.eu/neighbourhood-enlargement/sites/near/files/neighbourhood/pdf/eastern-partnership-results-2014.pdf. – Date of access: 22.12.2016.

38. Presidential elections in the Republic of Moldova. Statement by the Spokesperson on the Presidential elections in the Republic of Moldova. 14.11.2016// European Union. External Action [Electronic resource]. – Mode of access: https://eeas.europa.eu/topics/eastern-partnership/14812/presidential-elections-in-the-republic-of-moldova_en. – Date of access: 15.11.2016.

(Дата подачи: 27.01.2017 г.)

Д. В. Белявцева

Белорусский государственный экономический университет, Минск

D. Bialiautsava

Belarus State Economic University, Minsk

УДК 323.174

ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ РЕГИОНАЛЬНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

INSTITUTIONALIZATIONOFREGIONALPOLITICALRESEARCHES IN THE POSTSOVIET COUNTRIES

В статье анализируется становление и развитие политической регионалистики как субдисциплины политологии в России, Беларуси и Украине. с конца ХХ века. Ее развитие на постсоветском пространстве связано с распадом СССР и обусловлено общественным интересом к региональным проблемам и политической практикой. Характеризуются этапы институционализации региональных политических исследований. Выделяется основная тематика и особенности развития политической регионалистики в Беларуси и Украине в отличие от России. Определяются перспективные направления региональных политических исследований как для федеративных, так и для унитарных государств.

Ключевые слова: политическая регионалистика; региональные политические исследования;субдисциплина политической науки; постсоветское пространство.

In the article are analysed development and becoming of political regionalistic as subdiscipline of political science in Russia, Belarus and Ukrainefrom the end ofХХсentury. Its development on post-soviet space is related to disintegration of the USSR, public interest in regional problems and political practice. The stages of institutionalization of regional political researches are characterized. Basic subjects and features of development of political regionalistic are distinguished in Belarus and Ukraine unlike Russia. Perspective directions of researches are determined both for the federal and for unitary states.

Key words: рolitical regionalistic; regional political researches; subdiscipline of political science;postsoviet space.

Аналитики во многих странах отмечают, что если в 70-е гг. политическая наука была аморфна и гетерогенна, то с конца ХХ в. для нее стали характерны такие явления, как специализация, фрагментация и гибридизация. Ее границы стали подвижными. Процесс специализации способствует фрагментации и возрастанию количества субдисциплин, для которых характерен огромный творческий потенциал. Последний обусловлен возможностью плодотворного сотрудничества политической науки со смежными, в первую очередь, социальными науками, формирования ее устойчивого взаимодействия со специализированными областями знания. Представляется, что одним из таких направлений, субдисциплиной политологии является политическая регионалистика. Процесс ее становления и развития по-разному протекал в западных странах и на постсоветском пространстве. В России анализ развития политической регионалистики является объектом пристального внимания исследователей (В. Авдонин, А. Баранов, А. Дахин, В. Гельман, И. Бусыгина, Р. Туровский, С. Рыженков и др.). В Беларуси и Украине он имеет свои особенности. В данной статье мы проанализируем особенности институционализации указанной субдисциплиныне только в России, но и в Беларуси и Украине, определимих основную проблематику, итоги и попробуем обозначить перспективы развития.

В 60-е гг. В США и Западной Европе в социальные науки пришли исследователи, по образному выражению Р. Ламберта, не испытывающие уважения к границам между дисциплинами [1, р. 190]. Их интерес был сосредоточен на проблемах региональной политики, взаимоотношений центр-периферия и др. Не составляет исключение и постсоветское пространство. Однако данные процессы происходили здесь несколько позже. На протяжении ХХ в. в СССР по сути региональные политические исследования развивались в рамках политической географии, государственного строительства и экономической науки [2, с. 188]. В трудах основоположников региональных исследований нашли отражение вопросы теории и методологии экономического районирования, федерализма, электоральной географии в западных странах и др. значимые для территориально неоднородных стран проблемы. После распада СССР особую значимость региональные политические исследования приобрели в России. Как отмечают многие авторы «отменить» значение территориального фактора для самого крупного по территории государства в мире невозможно, поскольку политическая регионалистика в значительной мере служит ответом на «вызовы» географического разнообразия региональных условий политики в России [3, с. 105–106; 4, с. 363–364]. Активизации изысканий в указанном направлении способствовал и общественный интерес. Однако самым важным фактором являлась сама политическая практика, в существенной степени влиявшая на научную трансформацию политической регионалистики.

Для первой половины 90-х гг. ХХ в. характерны процессы формирования предметного поля регионального политического анализа и сообщества исследователей, работающих в его рамках. Направление формировалось практически исключительно как анализ внутриполитических проблем. Для него было характерно собирание, обобщение, концептуализация материалов о политике в регионах России. Параллельно часть исследователей занималась изучением политических процессов на субнациональных уровнях в зарубежных странах, а также процессов формирования новых политических регионов за пределами России. Научное сообщество формировалосьиз представителей различных социальных наук. Как отмечают российские авторы научный компонент в исследованиях был незначительным [5, с. 141–142]. Становление региональных политических исследований происходило в условиях активизации процессов децентрализации, формировании тенденций сепаратизма в регионах. Таким образом, сама власть была заинтересована в сборе информации из регионов в целях повышения эффективности принимаемых политических решений. Она поддерживала экспертные сообщества и способствовала их публикационной активности (А. Березкин, В. Колосов, Н. Петров, Л. Смирнягин, В. Тишкови др.). Появились также центры региональных исследований. Они чаще всего формировались в Москве и Санкт-Петербурге. Среди регионов активностью отличались Екатеринбург, Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Новосибирск, Саранск, где не только формировались сообщества исследователей и научно-исследовательские структуры, но и издавались журналы, в частности, «Регионология» (Саранск), «Регион: экономика и социология» (Новосибирск), «Земство» (Пенза).

Развитию региональных политических исследований в России способствовало также открытие доступа к западным исследованиям. Появившаяся литература, а также новые каналы коммуникации с коллегами из европейских и американских университетов активизировали деятельность российских ученых в области политической регионалистики. Следует также подчеркнуть, что интерес был взаимным. Итогом стало открытие и деятельность на территории Российского государства Московского центра Карнеги, Института «Восток – Запад», Фонда Ф. Эбертаи др.

Интерес к региональной политической тематике формировался и в Беларуси и Украине. Среди факторов, повлиявших на развитие региональной тематики, как и в России можно говорить о политической практике, общественном интересе и открывшихся возможностях в области научной мобильности и коммуникации. Интерес белорусских исследователей лежал в большей степени в плоскости исторических, этнокультурных и политико-культурных различий. Соответственной была и тематика работ [6; 7; 8; 9; 10], которая свидетельствует об эклектичности и эмпиричности изысканий.

Украина с начала 90-х гг. столкнулась не только с проблемой поиска самостоятельного пути развития, но и существенными социально-экономическими, политическими и культурными особенностями развития своих регионов. Власти стояли перед необходимостью проведения эффективной региональной политики. В этой связи в Украине формируются центры региональных политических исследований. Существенную роль сыграл Институт политических и этнонациональных исследований имени академика И. Кураса. Тематика исследований была разнообразной: региональные особенности избирательных процессов, формирование этнонационального состава населения регионов, деятельность местных и центральных элит, развитие международных регионов и регионов в других странах (Ю. Левенц, А. Майборода, Ф. Рудич, М. Михальченко, Ю. Шаповал, О. Рафальский, Г. Зеленько) [11, с. 304–305]. Активные исследования в области региональной проблематики проводились также в Институте государства и права имени академика В.Корецкого, Институте истории Украины, Киевском национальном университете имени Т. Г. Шевченко. Среди региональных центров следует выделить Львов, Ужгород, Черновцы, Харьков.

Со второй половины 90-х гг. развитие региональных политических исследований в России интенсифицировалось. Это выразилось в увеличение исследовательских проектов и использовании теоретического инструментария для анализа накопленного эмпирического материала. Новые проекты были посвящены как избирательным процессам в России, так и международным аспектам политической активности российских регионов. Среди них выделяются: «Региональный политический мониторинг» (Институт гуманитарно-политических исследований (ИГПИ), О. Сенатова, В. Гельман и др.), «Сеть этнологического Мониторинга» (Институт этнологии и антропологии РАН, В. А.Тишков), «Политический альманах России» (Московский центр Карнеги, Н. В. Петров, А. С. Титков), «Россия регионов: трансформация политических режимов» (ИГПИ, Европейский университет в Санкт-Петербурге), Studiapolitica (создание учебных материалов для курса «Политическая регионалитика»), «Регионы России: хроника и руководители» (Саппоро, К. Мацузато).

Выборы 1995–1997 гг. дали огромный эмпирический материал, не только по избирательным кампаниям, но и региональным политическим процессам в целом. Необходимость его анализ и обобщения стимулировала теоретическую рефлексию, концептуальные и методологические новации. Иными словами, в российской политической регионалистике сформировались новые направления исследований: региональные политические режимы [12], взаимоотношения центр-регионы [13; 14], теоретические проблемы региональных исследований [15; 16]. Свое воплощение они получили на форумах, конференциях, конгрессах (Нижний Новгород 1997 г., 1999 г. и др.) издательских проектах, журналах («ProetContra», «Центр и регионы России», «Полис»). Произошли не только количественные, но и качественные приращения: политическая регионалистика обрела конвенциальные теоретические основы и понятийный аппарат; основной проблематикой стали вопросы теории и методологии региональных политических исследований; в перечень образовательных специальностей было введено «Регионоведение»; «Политическая регионалистика» стала обязательной учебной дисциплиной в подготовке специалистов политологов.

В Беларуси вторая половина 90-х гг. отмечена активным развитием региональных исследований в традиционных для советского периода рамках – экономической географии и экономики. Большинство исследований было посвящено изучению экономики белорусских регионов, региональной политики. При этом в качестве региона выступали области и столица. Данная тенденция объясняется в значительной степени унитарным государственным устройством Республики Беларусь и активной политикой по централизации управления, выстраиванию «вертикали власти» [17; 18]. Тем не менее следует подчеркнуть, что сохранялась и социально-политическая региональная тематика. Она присутствовала в рамках анализа результатов президентских, парламентских и местных выборов, а также в социологических опросах по наиболее значимым общественным проблемам и позволяла изучать региональные особенности не только электорального поведения, но и политического сознания белорусского общества. Наиболее богатый материал представлен в изданиях Института социально-политических исследований при Администрации Президента Республики Беларусь (ИСПИ), Института социологии НАН Беларуси, Центра социологических и политических исследований БГУ (ЦСПИ БГУ). Среди негосударственных центров выделялся Независимый институт социально-экономических и политических исследований (НИСЭПИ).

В Украине сложившаяся тематика была дополнена международной региональной тематикой. В частности, активно велись разработки по проблемам обеспечения региональной безопасности и формирования внешней политики Украины в регионе Центральной и Восточной Европы, на постсоветском пространстве и в Европе (Институт проблем национальной безопасности); региональной интеграции в ЕС (Институт государства и права имени академика В. Корецкого) региональной политике в европейских странах (Институт мировой экономики и международных отношений) и др. Среди региональных центров активность проявляли Львов, Харьков. Там проводились научные конференции, посвященные различным аспектам региональных исследований. Следует также подчеркнуть, что основной тематикой оставалась проблема формирования и проведения региональной политики в Украине. Изучением проблем регионального развития Украины занимались и негосударственные центры и фонды. Среди них следует отметить Центр имени А.Разумкова, Институт североатлантической интеграции, Институт имени Горшенина [11, с. 305].

С начала 2000-х гг. в российской политической практике основным трендом стала централизация и ограничение разного рода регионалистских тенденций. Федеральная власть осуществляла серию реформ, направленных на укрепление и централизацию «властной вертикали». Указанные тенденции отразилисьна развитии региональных политических исследований. Некоторое время научное сообщество продолжало заниматься сложившейся ранее проблематики, но постепенно доминирующими стали изыскания в области взаимоотношений центр-регионы [19]. Чуть позже появляются публикации по новым проблемам: региональное партийное строительство, внешнеполитическая деятельность регионов, международная политическая регионалистика.

Произошли также изменения в области субъектов, занимающихся исследованиями. Прекратили существования отдельные центры и фонды. Некоторое сужение тематики и инфраструктуры тем не менее не позволяет утверждать, что политическая регионалистика стала периферией политической науки. В предыдущие годы был накоплен богатый эмпирический и теоретический багаж, сложилось высококвалифицированное сообщество исследователей. Кроме того, как уже подчеркивалось региональная проблематика стала одним из доминирующих направлений политической науки в целом и не могла быть забытой в такой стране как Россия. Кроме того, вразвитии политической регионалистики нуждалась федеральная власть. С точки зрения институционализации политической регионалистики важным актом является открытие новой специальности по подготовке кадров вышей научной квалификации 23.00.05 – политическая регионалистика, этнополитика. О заинтересованности властей свидетельствует также постоянный мониторинговый анализ региональной информации, который ведется на уровне центральных федеральных ведомств. По заказам федеральных властей сбор и анализ региональной информации осуществляют и некоторые специализированные аналитические центры. Продолжают деятельность независимые аналитические структуры, интернет сайты, аналитические службы финансово-промышленных групп и др.

В Беларуси 2000-е гг. также ознаменовались качественными изменениями в развитии политической регионалистики. Кроме публикаций по историко-культурной, этнокультурной, экономической тематике стали появляться работы, имеющие отношение к проблемам собственно региональных политических исследований, а именно: отношения между центром и регионами [20], региональноеполитическе сознание [21], международное сотрудничество белорусских регионов [22], анализ теоретико-методологических проблем политической регионалистике [21, 23, 24, 25]. Богатый материал по региональным общественно-политическим процесса содержится в исследованиях Института социологии НАН Беларуси, ЦСПИ БГУ и др. С 2006 г. под руководством профессора В.Н.Ватыля стал издаваться сборник научных трудов «Регионалистика». Он включает как разделы по экономике, истории, культурологии, так и по политической регионалистике. Проблематика политических процессов в регионах и регионального развития постоянно находится в фокусе внимания форума политологов, проходящего в Гродно. В Республике Беларусь также открыта подготовка кадров высшей научной квалификации по специальности 23.00.05 – политическая регионалистика, этнополитика, преподается учебная дисциплина «Политическая регионалистика».

В Украине в указанный период наиболее актуальными темами исследований стали международное сотрудничество регионов, европейская интеграция и регионализация, проблематика теории и методологии региональных политических исследований (В. Бурдяк, А. Круглашов, И. Недокус, Н. Ротар и др.). Особую активность проявляют уже сложившиеся центры в регионах (Львов, Черновцы, Ужгород и др.). Ведется подготовка научных кадров по указанной специальности. Особую актуальность для Украины в условиях политического кризиса приобретает проблематика федерализма и отношений центр-регионы.

Таким образом, первая половина 90-х гг. в области региональных политических исследований на постсоветском пространстве (Россия, Беларусь, Украина) характеризуется бурным развитием научного направления. Изысканиями занимались представители разных дисциплинарностей (географы, экономисты, историки, социологи и представители других социальных наук). В России в региональных политических исследованиях доминирующим оказался политико-географический подход, в Украине и Беларуси экономический и политико-культурный. Во всех трех странах исследования отличались эмпиризмом и эклектикой. Со второй половины 90-х гг. начались процессы обобщения и теоретико-методологического анализа накопленного знания. В России значительно расширилась тематика. В Украине и Беларуси она не претерпела существенного приращения. Региональные политические исследования на территории постсоветского пространства стали активно проводить западные исследователи, возникли аналитические центры и фонды не только в столице, но и в регионах. В первую очередь, это характерно для России, где произошла институционализация политической регионалистики как научной отрасли. В Украине и Беларуси указанный процесс можно скорее отнести к началу ХХI в. Именно в этот время политическая регионалистика становится признанным направлением исследований в области политической науки на постсоветском пространстве. Несмотря на существенную зависимость от политической практики о ней можно говорить, как о перспективном направлении. На современном этапе в условиях вызовов глобального развития перед исследователями России, Украины и Беларуси стоят задачи по концептуализации таких проблем современной политической регионалистики как: выделение многомерных критериев регионализации политического пространства, моделирование отношений центр-регионы, концептуализация международной деятельности и сотрудничества регионов, в том числе и в унитарных государствах. Немалую сложность вызывает и оценка эвристического потенциала и возможностей применения концепций и теорий, созданных вне политической науки.

Список использованных источников

1. Lambert, R. D. Blurring the disciplinary boundaries: Area studies in United States / R. D. Lambert // Divided knowledge across disciplines, across cultures / D. Easton, C. S. Schelling (eds). – Newbury Park: Sage, 1991. – P. 171–194.

2. Гельман, В. Политическая регионалистика России: история и современное разви-тие / В. Гельман, С. Рыженков // Политическая наука современной России: тенденции развития / под ред. Ю. Пивоварова. – М.: ИНИОН РАН, 1999. – С. 173–255.

3. Авдонин, В. С. Политическая регионалистика в современной России: ретроспектива и перспектива становления / В. С. Авдонин, А. В. Баранов, А. В. Дахин // Политическая наука в России: проблемы, направления, школы (1990–2007) / редкол.: О. Ю. Малинова (отв. ред.), С. В. Патрушев, Я. А. Пляйс, В. В. Смирнов. – М.: Рос. ассоциация полит. науки (РАПН), Рос. полит. энцикл. (РОССПЭН), 2008. – С. 105–125.

4. Баранов, А. В. Политическая регионалистика: дисциплинарная структура и основные направления исследования / А. В. Баранов // Мировая политика: проблемы теоретической идентификации и современного развития. Ежегодник 2005. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006. – С. 363–378.

5. Гельман, В. Политическая регионалистика: от общественного интереса к отрасли знания? / В. Гельман, С. Рыженков // Социальные исследования в России. Самопознание общества. – М.: Полис, 1998. – С. 138–186.

6. Дубянецкi, Э. Ментальнасцьбеларусау у кантэксцеiнтэгральнайуниверсальнасцiразвiцця / Э. Дубянецкi // Беларусiка = Albaruthenika. Беларусь памiжусходам i Захадам: Праблемы мiжнацыянальнага, мiжрэлiгiйнага i мiжкультурнага ўзаемадзеяння, дыялогу i сiнтэзу / рэд. У. Конак [i iнш.]. – Мiнск: НIАЦ iмя Ф. Скарыны, 1997. – Ч. 1. – С. 104–113.

7. Клiмчук, Ф. Некаторыя асаблiвасцi этнанацыянальнай самасвядомасцi заходнiх палешукоў / Ф. Клiмчук // Форум. – 1995–1996. – № 2. – С. 11–19.

8. Манак, Б. А. НасельнiцтваБеларусi: рэгiянальныя асаблiвасцi развiцця i рассялен- ня / Б. А. Манак. – Мiнск: «Унiверсiтэцкае», 1992. – 175 с.

9. Problemy polsko-bialaruskiej wspolpracy przygranicznej. – Warsawa; Minsk, 1995. – 230 с.

10. Терашковiч, П. Палескi рэгiяналiзм у святле сацыялогii / П. Терашковiч // Форум. – 1995–1996. – № 2. – С. 22–24.

11. Круглашов, А. Н. Становление политической регионалистики в Украине: общие тенденции и локальный опыт / А. Н. Круглашов; Ватыль, В. Н. Государство и государственность. История. Теория. Практика: избр. раб. / В. Н. Ватыль. – Гродно: ГрГУ, 2014. – С. 301–311.

12. Гельман, В. Региональные режимы: завершение трансформации? / В. Гельман //Свободная мысль. – 1996. – № 9. – С. 13–22.

13. Гельман, В. Федеральная политика и местное самоуправление / В. Гельман // Власть. – 1997. – № 9. – С. 73–80.

14. Петров, Н. Совет Федерации и представительство интересов регионов в Цент- ре / Н. Петров // Регионы России в 1998 г. / под ред. Н. Петрова. – М.: Гендальф, 1999. – С. 180–222.

15. Голосов, Г. Сравнительное изучение регионов России: проблемы методологии / Г. Голосов // Органы государственной власти субъектов Российской Федерации / под ред. В. Гельмана. – М.: ИГПИ, 1998. – С. 130–138.

16. Макарычев, А. Влияние зарубежных концепций на развитие российского регионализма: возможности и пределы заимствования / А. Макарычев // Сравнительный регионализм: Россия – СНГ – Запад / под ред. А. Макарычева. – Н. Новгород: Изд-во ННГУ, 1997. – С. 97–129.

17. Фатеев, В. С. Вопросы совершенствования государственной региональной политики / В. С. Фатеев. – Минск: Право и экономика, 1999. – 54 с.

18. Шинкарев, В. В. Основные положения (концепция) реформирования местного самоуправления в Республике Беларусь. Проект / В. В. Шинкарев. – Минск: Администрация Президента Респ. Беларусь, 1999.

19. Туровский, Р. Ф. Центр и регионы. Проблемы политических отношений / Р. Ф. Туровский. – М.: ГУ ВШЭ, 2007. – 400 с.

20. Суздалева, И. В. Особенности формирования государственной региональной политики в Республике Беларусь / И. В. Суздалева // Регионалистика: сб. науч. тр. / под ред. В. Н. Ватыля. – Гродно: ГрГУ, 2006. – С. 9–77.

21. Белявцева, Д. В. Региональное пространство и политическое сознание общества: опыт концептуализации проблемы / Д. В. Белявцева // Регионалистика: сб.науч.тр. ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: Т. И. Адуло [и др.]; науч. ред. В. Н. Ватыль. – Гродно: ГрГУ, 2009. – С. 3–24.

22. Есин, Р. О. Северо-Западный регион Польши: шаги сближения с белорусскими регионами (2006–2009 гг.) / Р. О. Есин; науч. ред. С. В. Решетников. – Минск: Аверсэв, 2010. – 144 с.

23. Ватыль, В. Н. Регион и политическая идентичность / В. Н. Ватыль // Регионалистика: сб. науч. тр. / под ред. В. Н. Ватыля. – Гродно: ГрГУ, 2006. – С. 18–35.

24. Ватыль, В. Н. Регионализация: общетеоретические и геополитические аспек- ты. / В. Н. Ватыль // Регионалистика: сб. науч. тр. ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: Т. И. Адуло [и др.]; науч. ред. В. Н. Ватыль. – Гродно: ГрГУ, 2009. – С. 24–37.

25. Белявцева, Д. В. Концепт региона как инструмент для анализа конфигурации политического пространства государства / Д. В. Белявцева // Иппокрена. – 2016. – № 2. – С. 26–35.

(Дата подачи: 14.02.2017 г.)

С. И. Бойко

Российский государственный гуманитарный университет, Москва

S. Boyko

Russian State University for the Humanities, Moscow

УДК 321.5:378

ПРОБЛЕМНЫЕ АСПЕКТЫ ПРЕПОДАВАНИЯ ТЕМЫ «ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕЖИМЫ» В КУРСЕ ПОЛИТОЛОГИИ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ

THE PROBLEMATIC ASPECTS OF TEACHING THE THEME «POLITICAL REGIMES» IN THE COURSE OF POLITICAL SCIENCE OF THE HIGHER SCHOOL

В статье представлены некоторые проблемные аспекты преподавания темы «политические режимы» в курсе политологии. Показано, как преодолеть амбивалентное и негативное отношение студентов к национальным политическим режимам, почему западная модель полиархии не может быть универсальной. Представлена проблема обсуждения различий тоталитарных, авторитарных политических режимов, корпоративной демократии. Предложены некоторые методы преподавания дискуссионных тем политологии.

Ключевые слова: политический режим; различие тоталитарных режимов; полиархия; корпоративная демократия; авторитаризм.

The article presents some of the problematic aspects of teaching the theme «political regimes» in the course of political science. Shows how to overcome ambivalent and negative attitude of students towards national political regimes, why the Western model of polyarchy cannot be universal. It presents a problem of discussing the differences in totalitarian and authoritarian political regimes, corporate democracy. Proposed some methods of teaching political science at the discussion.

Key words: political regime; the difference of the totalitarian regimes; polyarchy; corporate democracy; authoritarianism.

Преподавание политологии осуществляется на первых курсах в рамках изучения дисциплин, необходимых всем специалистам с высшим образованием для приобретения общекультурных компетенций, способностей формировать мировоззренческую позицию, анализировать этапы и закономерности социально-политического, исторического развития государства и гражданского общества, способностей использовать основы политического знания в различных сферах профессиональной деятельности. В современном многопартийном и политически конкурентном государстве необходимо считаться с тем, что политическая ориентация студентов объективно разновекторная, сложившаяся в семье и в окружающей социальной среде до высшей школы, часто амбивалентная по отношению к институтам государства. Кроме того, политическая пропаганда и агитация в процессе обучения законодательно запрещена. В Беларуси, в отличие от России, разрешено идеологическое воспитание будущих специалистов, будущей национальной технической, научной, управленческой элиты. Читается курс «Основы идео- логии белорусского государства», в котором излагаются основы государственной идеологии как основного атрибутивного признака государства [1, с. 124–139]. Как показывает практика государственного управления, российская система подготовки национальных кадров высшей квалификации от ослабления воспитательной составляющей процесса образования проигрывает. Даже получившие специальность «государственное и муниципальное управление» скептически относятся к структурам государственной власти и органам местного самоуправления, предпочитают трудоустройство в крупных корпорациях. учитывая социально-политические реалии, при преподавании политологии неукоснительно соблюдается принцип: в аудитории преподаватель со студентами занимается наукой о политике, изучением теории политики и политических технологий, а политическая деятельность осуществляется вне стен учебного заведения. Наиболее проблемной, с точки зрения соотношения теории и практики областью политической субъективистики и предметом дискурса является тема «Политические режимы».

Многообразие определений политического режима предполагает возможность студенту самостоятельно выбрать предпочтительный, по его мнению, вариант, что может стать проблемным и дискуссионным аспектом на семинаре, поскольку индивидуальные интересы и мнения объективно различаются. В большинстве учебников политический режим (от лат. regimen – управление) – это «совокупность характерных для определенного типа государства политических отношений, применяемых властями средств и методов, сложившихся отношений государства и общества, господствующих форм идеологии, социальных и классовых взаимоотношений, состояния политической культуры и сознания» [2, с. 344]. Таким образом, политический режим – многокомпонентная, кумулятивная категория политической науки, объединяющая всю гамму взаимоотношений государства и его граждан, включает формы и механизмы взаимодействия и взаимовлияния, социально-экономические, идеологические и политические коммуникации, формирующие общественное сознание и национальную политическую систему.

Издано огромное количество учебников по политологии, объясняющих политический режим как властнообразующую категорию и дающих типовую классификацию политических режимов (что наиболее важно для последующей оценки национальных политических систем и государственного управления). Как правило, достаточной полагают классификацию на тоталитарные, авторитарные и демократические режимы, с последующим их описанием разной степени глубины и трактованием разных политических режимов с поправкой на политические предпочтения авторов. Дополнительно в учебниках при анализе политических процессов и государств в разные исторические периоды и в зависимости от субъективных политических приоритетов выделяют и иные политические режимы: тоталитарный, авторитарный, демократия, полиархия, посттоталитарный, постколониальный, военный, восточноазиатский, султанистский, корпоративный и т. д. Вариантов достаточно много, например, некоторое удивление у современных студентов вызывает характеристика режима ЮАР времен апартеида как расовой демократии, и последовавшая позднее во многих возникших в Африке государствах «демократия для черных», поскольку поколения живших несколько веков потомков белых колонизаторов тоже стали коренными жителями, а расовая (этническая ) демократия поменяла цвет кожи.

В России постсоветские учебники по политологии следовали в русле западноевропейской традиции, повторяли негативную оценку политической истории Российской империи, СССР, постсоветского пространства. Политическая наука и сейчас остается областью противоборства политико-идеологических взглядов и глобальной конкуренции в мире, объективно разделенном на государства и объединения, союзы государств, преследующих прагматические национальные цели социально-экономического развития и политической стабильности.

Одним из проблемных аспектов политологии является сравнение политических режимов фашистской Германии и Советского Союза. В одном из самых известных не только в Беларуси учебников под редакцией профессора С. В. Решетникова дана взвешенная оценка тоталитарному режиму: «Сначала понятие тоталитаризма использовали только для обозначения фашизма, в тридцатые годы начали применять по отношению к той системе организации власти, которая существовала в Советском Союзе в период сталинизма» [3, с.108]. А в российском учебнике по политологии под редакцией А. Ю. Мельвиля для будущих дипломатов в качестве образцов тоталитарного режима указывают «власть А. Гитлера в Германии, Б. Муссолини в Италии, В. И. Ленина и И. В. Сталина в СССР, Мао Цзедуна в Китае, Ф. Кастро на Кубе, Пол Пота в Камбодже, в годы правления Ким Ир Сена – в Серверной Корее» [4, с.141]. Учебник «Введение в политологию» (неоднократно переиздавался) утверждает: «В зависимости от господствующей идеологии, влияющей на содержание политической деятельности их (т. е. разновидности тоталитаризма – прим. автора) разделяют на коммунизм, фашизм и национал-социализм» [5, с. 194]. Проявляется проблема последствий амбивалентного отношения к политической истории собственного государства, к нравственному и политическому отождествлению политического режима СССР и национал-социалистической Германии.

Задуматься над этой проблемой заставила ситуация, когда примерно пять лет назад на лекции студентка-первокурсница факультета управления РГГУ на утверждение, что в Великой Отечественной войне целью фашистов было уничтожение советского государства и народа, полувопросительно и с надеждой спросила: «Но ведь не всех?». Стало понятно, что среди поколения внуков и правнуков победивших гитлеровскую Германию и ее сателлитов уже существует амбивалентная оценка фашистского тоталитарного режима. Необходимо было объяснить принципиальную разницу между утопией коммунизма (пролетарского интернационализма), «счастья для всего человечества в мировом масштабе» и утопией национал-социализма, «счастья для одной нации», благополучия за счет захвата чужих территорий, уничтожения и порабощения других народов и государств. В Беларуси такой вопрос студент вряд ли бы задал. Политтехнологии информационного противоборства для социально-политического разъединения постсоветского пространства, обеспечения приоритетного доступа к природным, демографическим и экономическим ресурсам территории канувшего в лету СССР особенно заметными стали в XXI в., когда в России постепенно стали разворачиваться процессы восстановления национальной экономики, органы государственного управления уходили от внешнего влияния, политика становилась все более суверенной. Проблемным оказался вопрос: что такое демократия? Студент после средней школы без запинки отвечает: «Демократия – власть народа». Вопрос о том, как народ осуществляет свою власть, становится проблемой для дискуссии. Оказывается, не весь народ, а только имеющие право участвовать в выборах граждане государства. Они делегируют право управления избранному аппарату управления, который является неотъемлемым признаком государства как института политической системы. Аппарат государственного управления во всех политических режимах, но разными инструментами и методами организует совместное проживание сообществ людей на определенной территории. Это достаточно устойчивая социальная группа лиц – государственных служащих разных функционалов – выделена из общества и часто возвышающаяся над ним осуществляет на практике государственную власть, состоит из обученных и воспитанных профессионалов. Профессионально и нравственно подготовленные кадры обеспечивают преемственность и устойчивое функционирование институтов государства. Здесь возможен логический посыл к теме «Политические элиты». Цель и смысл совместного существования нации, идею государства формулирует не масса, но меньшинство, лучшие мыслители, политики, управленцы. «Государство, каким бы оно ни было – первобытным, античным, средневековым или современным, – это всегда приглашение группой людей других людских сообществ для совместного осуществления какого-то замысла. Замысел, каковы бы ни были его частности, в конечном счете заключается в организации нового типа общественной жизни. Государство и программа жизни, программа человеческой деятельности и поведения, – понятия неразделимые» [6, с. 162].

Проблемным аспектом является то, что многие учебники в качестве типовой, «идеальной» модели демократического режима предлагают англосаксонскую или западноевропейскую модели демократии, фактически либеральную демократическую модель, полиархию. Ввели термин «полиархия» в середине ХХ в. американские политологи Р. Даль и Ч. Линдблом для западной модели демократии, В «одном из лучших зарубежных учебников по политологии» Э. Хейвуда полиархия определяется как либеральная модель демократии. Полиархический режим отличается от иных политических режимов «комбинацией двух главных факторов:

1. В них достигнут относительно высокий уровень толерантности к оппозиции, достаточный для того, чтобы общество тем самым могло удерживать власть от поползновений к произволу. На практике это обеспечивается состязательной партийной системой, конституционно гарантированными и надежно защищенными гражданскими свободами, энергичным и здоровым гражданским обществом.

2. Полиархии предоставляют обществу достаточно широкие возможности для участия в политической жизни, – здесь высок уровень политической активности [7, с. 39–42]. Достигается политическая активность через устойчивую избирательную систему, позволяющую осуществлять гражданский контроль и, когда и если необходимо, переизбирать представителей государственного и муниципального управления, любого избираемого представителя власти. В теории полиархия зиждется на выборах с достаточно волатильным, не всегда прогнозируемым и очевидным результатом, полиархия гарантирует устойчивую и продолжительную демократию с высоким уровнем толерантности к оппозиции и мнению меньшинства, когда общество может удерживать государственную власть от произвола. Поэтому важна роль демократических политических элит. По фактам современной политической практики демократия не может быть не управляемой, как и любой политический режим. Именно в этом причина того, что после выборов в 2015 г. президента в Беларуси, когда процедуры были тщательно соблюдены, и когда победа А. Г. Лукашенко показала, что ему оказали поддержку 83,5 % проголосовавших граждан [8], Европейский Союз постепенно начал отменять политические санкции, признав, что следует подумать о равноправном партнерстве, не уповать на политические технологии, эффективные в условиях неконтролируемых институтами государства бифуркаций в политических процессах [9]. Студенты с пониманием воспринимают закат политтехнологии «последнего диктатора Европы», белорусские граждане в избирательной кампании подтвердили легитимность действующего политического режима.

Наличие выделенного из общества аппарата управления, управленческой элиты – признак государства. Обосновывать такие аспекты современной политологии стало больше возможностей после событий 2014 г., когда Россия вступила на путь открытой и прагматичной конкуренции с Западом за свои национальные интересы со всех сферах жизнедеятельности государства и общества. Пример противостояния политических элит в США во время выборов президента США в ноябре 2016 г. с использованием широчайшего спектра политических технологий, вплоть до гротескных, «черных» и «желтых» PR – технологий, показал всем интересующимся политической информацией, что полиархия тоже не эталон политического режима, что систематические попытки после развала СССР использовать технологию «экспорта демократии» будут по-прежнему контрпродуктивными.

В студенческой аудитории с интересом обсуждаются национальные и культурные аспекты демократических режимов в разных государствах, особенности отношения к политическим партиям и правила формирования законодательных (представительных) органов государственной власти, организация органов местного самоуправления. Дискуссионным всегда бывает обсуждение авторитарных политических режимов – где заканчивается авторитаризм и начинается демократия, всегда ли авторитарный политический режим носит негативный характер для конкретного государства в конкретно-исторический период. Как определить границу уровня политического участия как признака авторитаризма, если в большинстве государств Европы достаточно низкий процент явки избирателей на выборы, отсутствует политическая мобилизация (а это признаки авторитаризма)?

Проблемными аспектами являются корпоративный авторитаризм и корпоративная демократия. Взвешенная аналитическая оценка корпоративизма и его современных тенденций представлена профессором Ю. В. Ирхиным. Участие корпоративных структур в консультациях, в принятии политических и государственных решений, в контроле исполнения консолидирует подавляющую часть общества. Сеть ассоциаций интересов проявляет себя на разных уровнях государственного управления, как на мезо-, так и на макроуровне в силу расширения транснациональной мобильности капитала [2, с. 368–369]. При анализе этапов и результатов политических процессов в истории государств Европы без конъюнктурных политических пристрастий помимо безусловно отрицательных и трагичных последствий корпоративных политических режимов в Италии и Испании можно увидеть, что в исторические периоды политических бифуркаций и турбулентности не политические партии, а организованные корпорации различных социальных групп обеспечивали сплочение гражданского общества для успешного преодоления социально-экономических трудностей и сохранения демократических основ политических режимов. В Швеции социал-демократия построила социальное государство, стабильный демократический политический режим, используя схему социального партнерства и политического корпоративизма. Была успешно осуществлена концепция «народного дома»: когда в политике акторы взаимодействуют, как корпорации в экономике, когда государственные институты осуществляют функции, основанные на принципах социал-демократии, на концепции межпартийных и социальных коалиций, на мобилизации всех национальных социально-экономических и политических ресурсов в сложных условиях середины ХХ в. [10; 11]. После Второй Мировой войны в ФРГ христианские демократы вместе с социал-демократами модернизировали политический режим также по корпоративной модели, в немецком варианте названную солидаризмом. Ю. В. Ирхин сделал прогноз мегатрендов глобального общественного развития, показал что имеется «всемирная тенденция к формальным демократическим структурам, управляемая демократия в большинстве стран, повышение роли государства; замедляющаяся демократизация и усиление власти корпоративных структур в различных их управленческих и технологических формах» [12, с. 42].

В постсоветское время в России в разных социальных группах населения оформилось негативное и пренебрежительное отношение к национальным ценностям и достижениям, политическим режимам, существовавшим на территории страны в разные исторические периоды.

Поэтому в преподавании проблемных аспектов политологии необходимо максимально нейтральное изложение программы курса. В тоже время целесообразно мотивировать студентов разобраться, почему в разных государствах успешно (или наоборот) складывается судьба тех или иных политических режимов, а не просто применять в государственном и политическом управлении «эталонные» модели режимов без учета национальной специфики и особенностей.

Список использованных источников

1. Мельник, В. А. Основы идеологии белорусского государства: пособие / В. А. Мельник. – Минск: Выш. шк., 2009. – 416 с.

2. Ирхин, Ю. В. Политология: учебник / Ю. В. Ирхин. – 2-е изд., доп. – М.: Экзамен, 2007. – 894 с.

3. Политология: учебник / С. В. Решетников [и др.]; под ред. С. В. Решетникова. – Минск: ТетраСистемс, 2010. – 528 с.

4. Политология: учебник / А. Ю. Мельвиль [и др.]. – М.: Москов. гос. ин-т междунар. отношений (Университет) МИД России: ТК Велби: Проспект, 2013. – 624 с.

5. Пугачев, В. П. Введение в политологию : учебник для студентов высш. учеб. заведений / В. П. Пугачев, А. И. Соловьев. – 3-е изд., перераб. и доп. – М.: Аспект Пресс, 2001. – 447 с.

6. Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс / Х. Ортега-и-Гассет: пер. с исп. – М.: АСТ, 2001. – 509 с.

7. Хейвуд, Э. Политология: учебник для студентов вузов. – 2-е изд. / пер. с англ. под ред. Г. Г. Водолазова, В. Ю. Бельского. – М.: ЮНИТИ, 2005. – 544 с.

8. Окончательные итоги выборов Президента Республики Беларусь [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.belta.by/politics/view/tsik-belarusi-utverdil-itogi-vyborov-prezidenta-166921-2015. – Дата доступа: 10.02.2017.

9. Штрайбман, А. Cовет министров ЕС решил снять санкции с Беларуси. [Электронный ресурс] / А. Штрайбман // TUT.BY. – Режим доступа: http://news.tut.by/politics/484831.html. – Дата доступа: 10.02.2017.

10. Травин, Д. Эра благоденствия [Электронный ресурс] / Д. Травин // Дело. – 2002. – 25 марта. – Режим доступа: http://www.idelo.ru/222/25/html. – Дата доступа: 10.12.2017.

11. Шведская модель: дом на обочине [Электронный ресурс] // Коммерсантъ.ru. Приложение «Guide (Швеция)». – № 104/В (3435). – 2006. – 13 июня. – Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/680326. – Дата доступа: 10.02.2017.

12. Политическое проектирование: глобальное, национальное, региональное измерения: монография / Л. Е. Бляхер [ и др.]; под ред. М. Н. Грачева, Н. А. Борисова. – М.: Мир философии, 2016. – 464 с.

(Дата подачи: 20.02.2017 г.)

И. Д. Бондарь

Республиканский институт высшей школы, Минск

I. Bondar

Republican Institute of Higher Education, Minsk

УДК 32.019.51

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ШУМ: ВИДЫ, МЕХАНИЗМЫ ФОРМИРОВАНИЯ, ОПАСНОСТИ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

INFORMATIONAL NOISE: TYPES, MECHANISMS FOR FORMATION, DANGER OF FUNCTIONING

В статье рассмотрено и проанализировано понятие информационного шума, его виды, механизмы формирования в информационном обществе. Также рассмотрены особенности функционирования данного понятия, в сравнении с механизмами реализации сценариев информационных войн. Вследствие чего можно сделать вывод о потенциальной опасности проявлений функционирования информационного шума, в пределах информационного поля государства. Это является обоснованием, необходимости работы экспертных групп, по анализу информационных потоков.

Ключевые слова: информационный шум; информационная война; энтропия; негэнтропия; информационное общество.

The concept of information noise, its types, mechanisms of formation in the information society is considered and analyzed in the article. Also features of functioning of the given concept, in comparison with mechanisms of realization of scenarios of information wars are considered. As a result, we can conclude that there is a potential danger of manifestations of the functioning of information noise, within the information field of the state. This is the rationale, the need for the work of expert groups, the analysis of information flows.

Key words: information noise; information war; entropy; negentropy; information society.

В условиях информационного общества, где новостные потоки изобилуют различного рода сообщениями, масса этой информации все увеличивается и к тому же увеличивается и их противоречивость относительно друг друга и отраженной в них социальной действительности. Плюрализм и интерактивность в сети интернет, в среде великого множества источников при возможности обсуждения информационного события ведут к ветвлению точек зрения и их столкновению, что, безусловно, неизбежно и необходимо. Однако различные интернет СМИ, блоггеры и т. д. начинают избирательно формировать контент. Имеется в виду, частичное освещение событий, вырывание кусков из общей картины в ущерб объективности, в угоду целевой аудитории. Это чревато искажением достоверной информации, и поддержкой необходимой точки зрения у потребителя. Занимая свою нишу, следуя политическим и экономическим информационным трендам, они удерживают свою аудиторию, внутри которой формируются устойчивые предпочтения при выборе источника получения информации, и особенностей контекстуального продукта ими генерируемого. Отсюда следует, что проводимая работа с аудиторией позволяет накапливать социальный капитал, который может быть конвертирован в массу граждан с определенными убеждениями и установками, скорректированными под влиянием некорректно поданной информации. Отсюда наглядно представлено, что информация становится товаром, в обществе потребления. Такое состояние ее избытка, сложная структура и формы представления (подачи) формируют многогранное явление – информационный шум.

Геополитическое положение Республики Беларусь, находящейся между государствами с различными ценностно-идеологическими моделями развития, и информационными средами, сформированными под их влиянием. В силу близкого соседства и тесных отношений на международном уровне, информационное поле Беларуси весьма отзывчиво к потокам информационного продукта из этих стран. Часто противоречивого и конфликтного между собой, что требует взвешенного дипломатического «лавирования» нашего государства, и создания условий для устойчивости информационного пространства внутри страны. Это доказывает необходимость осмысления такого понятия как информационный шум, его особенностей и связанных с этим явлением эффектов. Также актуальность исследования возрастает при пристальном взгляде на потенциальные возможности влияния и преднамеренного сбивания с толку потребителей информации, при искусственно создаваемых, намеренно применяемых для этого «шумовых манипуляционных эффектов». Целью статьи является раскрытие содержательных характеристик понятий информационного шума и информационной войны, как проявления целенаправленного «зашумления» информационного пространства.

Теоретическая модель, в рамках которой был представлен «информационный шум», была разработана американским ученым К. Э. Шенноном. Модель включает в себя такие элементы как: источник, передатчик, канал передачи, приемник и получатель. Наравне с ними К. Э. Шеннон вводит еще один составной элемент в эту модель – «шум», тем самым отмечая то, что весь процесс передачи сообщения от источника к получателю протекает на фоне помех, затрудняющих прием и обработку информации. В дальнейшем помехи Шеннона в коммуникации стали связывать с понятиями энтропия и негэнтропия. Итак, «информационный шум» проявляется посредством двух основных механизмов, действующих на уровне целостности структуры сообщения. Первым можно назвать энтропию, это внешние факторы, которые искажают сообщение, нарушают его целостность также возможность восприятия. А второй это негэнтропия, это когда искаженное сообщение доходит до реципиента, благодаря возможности последнего к распознаванию информации, однако смысл данных значительно изменяется и представляет ложные или же неполные сведения [1]. Из этого можно заключить, что информационная энтропия, на семантическом уровне сообщений, все увеличиваясь, не может быть преодолена. Или информационное событие исчерпает себя и аудитория потеряет к нему интерес, или логически будет предшествовать ряду других событий достаточно важных и резонансных для того чтобы продолжить это «ветвление» дальше. Во втором случае каждое событие будет широко освещено СМИ, и тем самым будет перезапускать механизм энтропии внутри информационного пространства в цепи логически, семантически и генеалогически связанных информационных анонсов.

Итак, перенесем это на наглядный пример, когда вокруг одного существовавшего информационного события формируется множество вероятностей его подачи, вложенного смысла, ожидаемого эффекта. Эти «вероятности» реализуются «кодировщиками» – журналистами, редакторами, блоггерами, пресс – секретарямии т. д. Возможностью повлиять на какой- либо из этих «вариантов», скорректировать его, видиться – включиться в процесс циркуляции информационного продукта. В силу этого, на наш взгляд, и существует необходимость работы государственных СМИ, кроме всех прочих. Негэнтропия может быть представлена через индивида как потребителя информационного продукта. При всем разнообразии информации порожденной посредством механизма энтропии, человеку сложно составить целостную и не противоречивую картину интересующего его события, или получить необходимые сведения. Как итог агрегированный им материал из разных источников, с разной подачей и с разным авторским взглядом может быть сильно искажен. Но это коррелируется личными убеждениями, установками и мировоззрением индивида. Таким образом, механизм энтропии проявляет себя на уровне передатчика информации, где информация кодируется. А механизм негэнтропии на уровне приемника и получателя, которые могут быть представлены как одно, в случае примера с индивидом который выступает и как приемник информации и как ее получатель.

Информационный шум подразделяется на два вида относительно природы его происхождения. А именно на преднамеренный и на непреднамеренный. Преднамеренный информационный шум для нас более интересен, так как имеет узконаправленное точечное воздействие, и может проявляться как: вброс, дезинформация, очернение политического оппонента, использование компромата. Его примерами могут послужить PR технологии, направленные на достижение необходимой реакции со стороны целевой аудитории, технологии информационных войн. Непреднамеренный информационный шум возникает без каких – либо целенаправленных действий, а в силу спонтанных неконтролируемых эффектов в потоках информации. Примером может послужить рерайт – компиляция уникального текста с использованием других текстов в сети, и репост – простое копирование контента с других сайтов. В итоге, можно заключить, что существует два механизма формирования «информационного шума» относительно источника: спонтанный и преднамеренный. Но стоит отметить, что существует и технический подход в понимании феномена «информационный шум», но в статье он преднамеренно не рассматривается.

А. Д. Урсул, со своей стороны, подразделяет «шумовые элементы» на возникающие вследствие информационной перегрузки реципиента нерелевантной информацией и на «шумовые элементы», возникающие в результате чрезмерного накопления нужной, но повторяющейся информации. К первой группе информационных шумов исследователь относит рекламный материал и пропаганду. Говоря о рекламном материале, автор признает допустимым присутствие такого рода наполнения в информационном пространстве, но указывает на тот факт, что «выделение части пространства под прямую рекламу и ссылки держателями информационных страниц — явление закономерное и обоснованное, пока оно не переходит рамки этики и здравого смысла». Говоря о пропаганде, прежде всего, А. Д. Урсул отмечает политическую пропаганду, и на продукты комплементарной журналистики, в которых потребителю не сообщается ничего нового и новости (события) отражаются не объективно [1]. Преднамеренно формируемый информационный шум наиболее ярко проявляется в политической среде, через PR технологии, в основном связанные с предвыборной кампанией. И через пропаганду и политическую рекламу, направленные в сторону формирования необходимого отклика от целевой аудитории, на действия правительства или иной политической силы. Данные действия обостряются и становятся явно заметными в моменты кризисных явлений внутри общества. Поскольку в такие периоды, за счет психологической напряженности части населения, поведение граждан может иметь аффективный отклик. Что позволяет политическим силам, борющимся за государственную власть, эффективнее аккумулировать широкие массы политически активных граждан. Примерами могут послужить: «Арабская весна» (Тунис, Ливия, Египет, Сирия), «Евромайдан» (Украина), «Уксусная революция» (Бразилия), а также протесты против ныне избранного президента США Дональда Трампа. Также методами «информационного зашумления» пользуются различные политические силы, и отдельные их представители. Вторую группу «шумов» автор также подразделяет на две подгруппы. А именно информацию, предназначенную для определенного круга лиц — специализированную/узкоспециализированную, но размещенную в широком доступе. Автор обосновывает это тем, что большая часть встречаемой информации, при поиске требующихся данных, ввиду своей нерелевантности, «отсеивается», однако некоторое ее количество остается в сознании индивида в виде «информационных напластований». И на повторяющиеся сообщения (по преимуществу новостные), информативно идентичные. Сегодня имеет место заимствование информации печатных СМИ из электронных ресурсов – рерайт. В результате потребитель получает единообразные сообщения по всем информационным каналам, приобретая, по сути, нужную, но идентичную информацию [1].

Так же об информационном шуме речь идет и в работе И. М. Дзялошинского и М. А. Пильгун. Исследователи обозначают этим термином процесс дробления информации в СМИ и справедливо подчеркивают, что «шум» может возникать как результат следующих авторских стратегий: сопровождения фактов сложными теоретическими комментариями; приведения многочисленных не совпадающих мнений; быстрого обновления информации [2, с. 102]. Здесь можно наблюдать попытки вычленения и описания методов и механизмов формирования информационного шума как информации отраженной в тексте. Сюда относится как печатный текст, так и текст выступлений (к примеру, когда мы смотрим видео с выступлением). И можно заключить, что материал исследования расширяется до уровня медиатекста, степень влияния которого на психоэмоциональное состояние индивида высоко, благодаря комплексному воздействию на органы чувств (зрение, слух и т. д.). Что подразумевает большую эмоциональную вовлеченность, в сравнении с простым печатным текстом.

Таким образом, мы наблюдаем, что явление информационного шума это результат новых тенденций в подаче информационного продукта средствами массовой информации и массовой коммуникации. Причиной сложившихся тенденций, как видится, стала специфика информационной культуры периода постмодернизма. В информационном пространстве общества постмодерна все больше возникает информационного продукта, мешающего восприятию картины действительности и затрудняющего поиск, обработку, усвоение требующейся информации. Это проблема возникает в следствии действия механизма информационной негэнтропии. Как итог, нерелевантная информация затрудняет ориентацию в информационном пространстве и получение социально значимых для человека данных. Это, в свою очередь, приводит к затруднению ориентации человека в окружающем его мире, нарушаются социальные связи, повышается степень манипуляции аудиторией, реципиенту становится сложнее осмыслить картину происходящего вокруг него. Наблюдается противоречие: с одной стороны, информационная культура должна способствовать пониманию человеком самого себя, своего места и роли в окружающем мире, истории, системе мировых связей; с другой – феномен информационного шума в информационной культуре эпохи постмодерна препятствует данному процессу. Столь сильная роль информационных потоков и их семантической составляющей на общество и различные механизмы регуляции общественных процессов, подразумевает возможность преднамеренного внесения информационного шума. Особенно эффективно такие «помехи» могут проявить себя в сфере экономики и политики, а если быть точным – политических процессов внутри государства. Эти механизмы влияния через информационные сети, и различных информационных агентов известны как информационные войны. Именно возможность с помощью эффектов информационного шума, сторонним воздействием, искажать важную для общественного мнения информацию, накалять «больные точки», растапливать «замороженные» конфликты. И делает необходимым изучение данного явления, в том числе и через экспертизу информационной продукции. Далее мы перейдем к рассмотрению понятия информационной войны, как к проявлению целенаправленного «зашумления» информационного пространства государства. Начать следует с того, что обширное понятие – «информационная война» следует подразделять на две составляющие. С одной стороны, информационная война направлена на «сегмент информационного пространства для оказания информационно-психологического воздействия на определенную аудиторию» [3]. Еще это называют «психологической войной». Психологическая война – это совокупность различных форм, методов и средств воздействия на людей с целью изменения в желаемом направлении их взглядов, мнений, ценностных ориентаций, настроений, мотивов, стереотипов поведения, а также групповых норм, массовых настроений, общественного сознания в целом [4, с. 14]. Тут мы наблюдаем, как эффекты от проявления целенаправленного информационного шума и эффекты, так называемых, психологических войн совпадают. Отсюда можно сделать вывод, что и механизмы их реализации, в большинстве, совпадают: методы политической пропаганды, и комплементарной журналистики. Различные приемы зашумления, препятствуют восприятию и анализу важной информации. А также стратегии подачи информации через СМИ: сопровождение фактов сложными теоретическими комментариями, приведение многочисленных не совпадающих мнений, быстрое обновление информации. Приводят нас к выводу о потенциальной опасности такого явления как информационный шум, в некоторых условиях. С другой стороны, информационные войны направлены на контроль информационного пространства в целом [3]. Это непосредственно и называется информационной войной.

Необходимое условие для достижения целей информационной войны – установление контроля над информационным пространством в регионе. Такой подход имеет целью «связывание» и недопущение противоположной стороне в полном объеме воспользоваться информационным ресурсом [5, с. 362]. Концепция информационной войны, как контроля информационного поля, рассматривается в военной доктрине США. В настоящее время разработанная Пентагоном модель ведения информационной войны реализуется на двух уровнях: государственном и военном. На государственном уровне цель информационного противоборства, в широком смысле, заключается в ослаблении позиций конкурирующих государств, подрыве их национально-государственных устоев, нарушении функционирования государственной системы управления, методами информационного воздействия на политическую, дипломатическую, экономическую и социальную сферы, проведения различных деморализующих пропагандистских акций [6]. Всевозможные методы манипулирования информацией на этом уровне обычно решают задачи защиты национальных интересов, предупреждения международных конфликтов, пресечения террористических и провокационных атак, а также контроля над безопасностью национальных информационных ресурсов. Кроме того, на военном уровне информационные операции представляют собой комплекс мероприятий, проводимых в масштабах вооруженных сил государства, их видов, объединенных командований в зонах, и являются составной частью военных кампаний. Они направлены на достижение информационного превосходства над оппонентом (в первую очередь в управлении войсками) и защиту своих систем управления. Для этого могут использоваться любые военные и технические силы и средства, имеющиеся в распоряжении, при формальном соблюдении правовых, моральных, дипломатических, политических и иных норм. Перед военными впервые поставлена задача воздействия на противника еще в угрожаемый период (до начала активных боевых действий) с тем, чтобы обеспечить выгодную направленность процессов управления и принятия решений противостоящей стороной [6]. Из сказанного можно заключить, что информационная война является очень многогранным явлением. Однако привычным для многих является понимание информационной войны, как идеологического и психологического противоборства, где используются явные и скрытые каналы информационного воздействия. Стоит заострить внимание на этом подходе так как, сущность понятия информационного шума более полно раскрывается в русле рассмотрения информационной войны как войны психологической. Информационная война – целенаправленное воздействие на информационные потоки, информационную среду объекта для формирования необходимой, оказывающему воздействие субъекту, позиции либо убеждений. Суть этого процесса – искажение сообщений через «помехи», а именно, информационный шум, а так же содержанием, количеством, формой и методом трансляции новой информации. В результате, при умелом воздействии можно создать необходимый материал, который не будет выглядеть откровенной дезинформацией или искажением фактов, как таковым, а будет представлять из себя эксклюзивный информационный продукт. Информационное воздействие – совокупность информационного ресурса и методов его распространения и применения, с помощью которых субъект информационного противоборства стремиться повлиять на оппонента противоборства. Пока поведение объекта информационного воздействия соответствует интересам субъекта, который оказывает воздействие, или, по меньшей мере, является предсказуемым для последнего – можно считать такое информационное воздействие успешным. Кроме того, спе-цифика информационной войны сводится к тому, что различными техническими, манипуляционными средствами оказывается влияние на создание содержательных установок у объекта, выгодные субъекту информационной войны. Сформированные этими средствами установки, идеи или убеждения влияют на принятие решений и поведение объектов, подвергнутых такому влиянию. При помощи, манипуляции информацией, представляется возможным повлиять не только на процесс принятия решений или процесс распределения властных полномочий, но и на саму организацию государственной власти, на политический строй в целом.

Подводя стоит отметить, что проблематика контроля информационных потоков становится вопросом государственным. Можно утверждать, что от этого зависит стабильность государственной системы и государства в целом, как независимого субъекта международных отношений. Помимо сферы политики изучение содержания, формы, методов трансляции и проявления информации в материальном мире представляет неподдельный интерес для научных кругов. Постоянный информационный обмен стал основой жизни современного человека. Следует понимать, что наш мир объят информационными потоками и при этом является полем столкновения государственных интересов. В современных условиях сжатого времени и пространства – «глобальной деревни», необходимо выстраивать свою систему информационной безопасности, что очень актуально для такого маленького государства как республика Беларусь. Положение Беларуси на пересечении часто противоречивых информационных потоков из соседних государств, порождает высокую информационную зашумленность внутри страны. В таких условиях обычному гражданину, как потребителю информационного продукта непросто ориентироваться. К тому же возможные риски от проявления не контролируемого информационного шума в политически значимых вопросах и сферах могут негативно повлиять на государственную систему в целом. Поэтому крайне важным становится анализ потоков информации, информационной продукции, привлечение к этой работе специалистов. Формирование экспертных групп, и аналитических центров для работы в этом направлении.

Список использованных источников

1. Евдокименко, Е. Ю. Понятие информационного шума в социально-гуманитарных науках/ Е. Ю. Евдокименко // Молодой ученый. – 2013. – № 10. – С. 564–566.

2. Дзялошинский, И. М. Пропаганда в системе гражданской коммуникации: век минувший и день сегодняшний / И. М. Дзялошинский // Системные изменения в массовых коммуникациях и Медиатекст: сб. науч. ст. – М., 2011. – С. 4–46.

3. Березин, С. Различия между психологическими и информационными войнами [Электронный ресурс] / С. Березин. – 2014. – Режим доступа: http://psyfactor.org/opsywar3.htm. – Дата доступа: 13.11.2016.

4. Крысько, В. Г. Cекреты психологической войны (цели, задачи, методы, формы, опыт) [Электронный ресурс] / В. Г. Крысько. – 1999. – Режим доступа: http://dere.kiev.ua/library/krisko/000.shtml. – Дата доступа: 19.11.2016.

5. Почепцов, Г. Г. Психологические войны / Г. Г. Почепцов. – М.: «Рефл-бук», 2000. – С. 523.

6. Жуков, В. Взгляды военного руководства США на ведение информационной войны [Электронный ресурс] / В. Жуков. – 2001. – Режим доступа: http://psyfactor.org/infowar2.htm. – Дата доступа: 19.11.2016.

(Дата подачи: 20.02.2017 г.)

А. И. Веруш

Академия управления при Президенте Республики Беларусь, Минск

A. Vеruhs

The Academy of Public Administration under the aegis of the President of the Republic of Belarus, Minsk

УДК 355:34

ПОНЯТИЕ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И ЕЕ ОСНОВНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ

THE CONCEPT OF SOCIAL AND POLITICAL SECURITY AND ITS MAIN COMPONENTS

В статье на основе современного содержания концепции безопасности, дается определение социально-политической безопасности как составляющей национальной безопасности. Определяются ее слагаемые, а также их специфика в Концепции национальной безопасности Республики Беларусь.

Ключевые слова: национальная безопасность; концепция безопасности; стабильность социальной системы; социально-политическая безопасность; политическая сфера; социальная сфера; общественная безопасность.

On the basis of the modern concept of content security, provides a definition of the socio-political security as a component of national security. Determines its terms, as well as their specificity in the Republic of Belarus, the National Security Concept.

Key words: national security; the concept of security; stability of the social system; social and political security; political activities; social services; public safety.

Понятие «национальной безопасности» за последние годы существенно изменилось, а определяющие ее аспекты стали более многообразными. В прошлом остался узкий взгляд на национальную безопасность как на внешнюю безопасность государства. Сегодня содержание концепции бе-зопасности обуславливают в целом не столько военные, сколько социально-экономические условия, удовлетворяющие стремление людей к благополучию.

Все чаще смысл безопасности заключается в обеспечении стабильности социальной системы. Стабильность предполагает постоянство наиболее важнейших параметров социальной системы, тенденций ее функционирования и развития, возможность эффективного реагирования на изменения внутренней и внешней среды. Также стабильность позволяет добиваться повышения управляемости общественных процессов, сама являясь важнейшей характеристикой социального порядка в целом. Однако эта стабильность не синоним консервации положения, она предполагает изменения или даже реформы, но при наличии определенных правил их осуществления.

В этой связи все большее количество исследователей по проблеме национальной безопасности рассматривают ее в контексте устойчивого безопасного развития государства в условиях воздействия множества внешних и внутренних факторов. Комплексный характер национальной безопасности рассматривается через устойчивое состояние ее составляющих, важнейшей из которых является социально-политическая безопасность.

Проблема социально-политической безопасности обозначила себя наиболее активно в переходный период, который породил множество острых социально-политических проблем на уровне и за пределами пороговых значений, установленных для их оценки индикаторов [1].

Социально-политическая безопасность слагается из состояния безопасности в двух взаимосвязанных сферах: политической и социальной. В силу этого достаточно часто употребляется как самостоятельные понятия «социальная безопасность» и «политическая безопасность».

Политическая безопасность государства, с одной стороны, символизирует состояние всей политической системы общества; а с другой − является условием и важнейшей предпосылкой сохранения целостности общественной системы и обеспечения необходимого контроля со стороны власти за общественными процессами. Посредством политики реализуется главное условие безопасного развития общества − сохранение динамического равновесия социальной системы, что в свою очередь в существенной степени зависит от состояния и эффективности функционирования самой политической сферы общества.

Приоритет политической безопасности в системе национальной безопасности обусловлен ее системообразующим характером и стратегически важным значением для существования государства и общества, а также функционирования основных социальных институтов и организаций. Именно в сфере политики регламентируются общественные отношения и основные направления развития общества и государства. Очевидно, что цена ошибок и просчетов в политике прямым образом влияют на состояние национальной безопасности и развитие государства и общества.

Политическая сфера − это область общественной жизни, в которой осуществляется управление развитием общества, регулирование отношений между классами, нациями и другими социальными группами по поводу государственной власти и с помощью государства. Таким образом, обеспечивается совместная безопасность. Политические институты, будучи своеобразным продолжением и закреплением социальных норм и отношений, упорядочивают общественные связи.

Поскольку в нашем подходе безопасность мы связывает со стабильностью, то под политической стабильностью мы понимаем организованность, согласованность, устойчивость функционирования политических структур и отношений в пределах сложившейся и качественно определенной целостности. В этом смысле стабильности способствует организация такой власти, которая соответствует социальной системе, способна согласовывать интересы различных институтов и групп общества, государства и всех его граждан и адекватна запросам и настроениям общественности. Очевидно, что политическая стабильность общества является следствием таких факторов как социальный порядок, высокая степень доверия органам государственной власти, достойный уровень и качество жизни, безопасность и здоровье людей, что обеспечивается деятельностью политических институтов.

Специфика этого вида безопасности заключается в том, что отдельные, по своей сути, неполитические угрозы безопасности при неадекватном на них реагировании перерастают в политические. Они могут разрушить социально-политическую стабильность, ввергнуть государство и общество в хаос. Если такие угрозы не отражать, то потенциально они способны разрушить государство и общество.

Спектр объектов политической безопасности включает все важные институты и процессы, проходящие в политической сфере жизни общества, включая защиту самих субъектов политической безопасности. Вместе с тем, с точки зрения ущерба, характера и направленности угроз в политической сфере, угрозы отдельным категориям граждан представляет меньшую опасность, чем угрозы единству и территориальной целостности государства, суверенитету, независимости, что, в конечном счете, лишает граждан страны и их личной безопасности.

Что касательно социальной безопасности, то данный термин вошел в научный и политический оборот, в международную и национальную лексику в первой трети ХХ века. А в начале 90-х гг. прошлого века это понятие привлекло к себе внимание исследователей Института социально-политических исследований (ИСПИ) РАН в связи с анализом социально-политической ситуации в России и определения причин снижения социальной безопасности, которая «ударила» по населению на каждом этапе «неолиберальных реформ» [2, 3]. Тогда же в научный оборот было введено близкое по смыслу понятие «гуманитарная безопасность», (которое использовалось в Концепции национальной безопасности Республики Беларусь в редакции 2001 г.) как предмет политологического анализа, в которой отдельное внимание уделялось проблемам социальной безопасности личности, общества и государства.

В настоящее время безопасность в социальной сфере рассматривается как важнейшая часть системы национальной безопасности страны, поскольку эта сфера обеспечивает развитие человеческого потенциала. Вместе с тем, понимание сущностной стороны социальной сферы остается на сегодняшний день неоднозначным, что и приводит, на наш взгляд, к некоторым разночтениям в определении социальной безопасности и выделению ее составляющих компонентов.

С позиции философии социальная сфера – это сфера общественного производства самого человека с его интересами и их проявлениями в различных формах. По мнению философов, ее компонентами являются слои и классы, нации и национальные отношения, семья, семейно-бытовые отношения, образование, здравоохранение, социальное обслуживание, культура, физическая культура и спорт, туризм и отдых. В этой сфере «человек воспроизводит себя как биологическое, социальное и духовное существо» [4, с. 117].

По мнению отечественных ученых к основным компонентам социальной сферы относятся:

• социально-трудовые отношения, включая оплату труда, доходы населения, занятость, охрану и нормирование труда, социальное партнерство, защиту трудовых прав граждан;

• социальная защита нетрудоспособных и малообеспеченных граждан (социальное страхование, в том числе пенсионное обеспечение, социальная помощь и социальное обслуживание населения);

• социально-культурные отрасли (здравоохранение, образование, наука, культура, жилищная сфера, физическая культура и спорт);

• социальная поддержка отдельных групп населения (например, инвалидов, ветеранов войны, молодежи, маргинальных групп);

• демография и миграция населения;

• охрана окружающей среды [5].

Согласно энциклопедическому словарю, «социальная безопасность – это совокупность мер по защите интересов страны и народа в социальной сфере, развитие социальной структуры и отношений в обществе, системы жизнеобеспечения и социализации людей, образа жизни в соответствии с потребностями прогресса, нынешних и будущих поколений» [6, с. 29].

С точки зрения обозначенного концептуального подхода понимания безопасности как стабильности определим социальную безопасность как такое состояние социальной системы государства, при котором она является устойчивой в основных своих компонентах и параметрах и способна развиваться в соответствии с внутренними потребностями.

Согласно Концепции национальной безопасности Республики Беларусь в редакции 2010 г. социальная безопасность – это состояние защищенности жизни, здоровья и благосостояния граждан, духовно-нравственных ценностей общества от внутренних и внешних угроз [7]. Это определение соответствует подходам, принятым в отечественной и российской научной мысли. Однако среди основных национальных интересов в социальной сфере в Концепции указано обеспечение общественной безопасности и безопасности жизнедеятельности населения, снижение уровня преступности и криминализации общества, обеспечение гармоничного развития межнациональных и межконфессиональных отношений. Соответственно, среди внутренних источников угроз национальной безопасности в социальной сфере в Концепция отмечает наличие в обществе криминальных тенденций и проявлений, функционирование сектантских и псевдорелигиозных групп, а среди внешних − расширение масштабов трансграничной преступности, деятельность транснациональных либо зарубежных преступных организаций и группировок, связанная с посягательствами на жизнь, здоровье, свободу и социальные права белорусских граждан [7]. Такое расширенное толкование источников угроз ставит вопрос об объеме понятия социальной безопасности, принятом в Концепции национальной безопасности.

Исходя из указанных источников угроз, прописанных в Концепции, содержание социальной безопасности шире и включает в себя элементы, которые, как правило, относят к общественной безопасности. Очевидно, что в обществе стабильность приравнивается к тому положению, когда его члены ограничивают себя социально приемлемым поведением, поскольку понимают, что отклонения от этих норм чреваты дестабилизацией. Обозначенные отклонения регулируется общественной безопасностью, которая определяется через состояние защищённости человека и гражданина, материальных и духовных ценностей общества от преступных и иных противоправных посягательств, социальных и межнациональных конфликтов [7]. Общественная безопасность выполняет функции предотвращения, устранения угрозы жизни и здоровью людей, материальным ценностям, окружающей среде и деятельности различных институтов общества и государства от общественно опасных форм поведения человека, а также в поддержании такого уровня защищенности указанных благ, который позволяет выполнять людям и обществу свои социальные функции.

Как видно из определения, данного Концепцией национальной безопасности Республики Беларусь, социальная безопасность в ней включает и общественную безопасность. Это несоответствие, в российской практике разрешено принятием 20 ноября 2013 г. Концепции общественной безопасности, где и закреплены компоненты, связанные с общественно опасными формами поведения человека [8].

Таким образом, мы имеем дело с необходимостью уточнения содержания и объема определения «социальная безопасность» в Концепции национальной безопасности Республики Беларусь. В определенной мере это обусловлено отсутствием нормативно закрепленного определения «общественная безопасность». Вместе с тем, имеет место законодательная база по обеспечению общественной безопасности в различных всех сферах жизнедеятельности, таких как охрана труда на производстве, деятельность государственных структур по поддержанию правопорядка, борьба с криминальными и другими антиобщественными проявлениями. Следовательно, подход, используемый в Концепции национальной безопасности Республики Беларусь, имеет свою специфику, связанную с включением наряду с классическими составляющими социальной сферы элементов общественной безопасности.

Объединив вышесказанное, можно определить социально-политическую безопасность как состояние защищенности интересов личности, общества, государства во взаимовлияющих и взаимодополняющих друг друга социальной и политической сферах, обеспечиваемое в результате совокупности мер политического, правового, экономического, социокультурного характера, позволяющих средствами государственной политики сохранять устойчивое и стабильное развитие страны. Необходимыми условиями обеспечения социально-политической безопасности, как составляющей национальной безопасности, выступает устойчивые социальная и политическая системы. Эта устойчивость должна обеспечивать состояние динамического равновесия между системообразующими и системоизменяющими процессами, без которых невозможно развитие.

Список использованных источников

1. Рац, С. В. Роль государства в становлении социальной безопасности в современной России: автореф. дис …. полит. наук: 23.00.02 / С. В. Рац; Санкт-петерб. гос. ун-т. – СПб., – 2004. – 21 с. // Научная библиотека диссертаций и авторефератов [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.dissercat.com/content/rol-gosudarstva-v-stanovlenii-sotsialnoi-bezopasnosti-v-sovremennoi-rossii. – Дата доступа: 11.05.2015.

2. Россия: новый этап неолиберальных реформ: социальная и социально-политическая ситуация в первой половине 1997 года / под ред. Г. В. Осипова (рук.), В. К. Левашова, В. В. Локосова. – М.: Республика, 1997. – 212 с.

3. Кузнецов, В. Н. Социология безопасности: формирование культуры безопасности в трансформирующемся обществе / В. Н. Кузнецов // Приложение к журналу «Безопасность Евразии». – М.: Республика, 2002. – С. 22–31.

4. Фролов, И. Теоретические основания философии: проблемы, понятия, принципы / И. Фролов // Введение в философию. – М., 2003. – Ч. 2. – С. 117.

5. Социальная политика государства // Макроэкономика: учеб. пособие / А. П. Морова [и др.]. – Минск: Акад. упр. при Президенте Респ. Беларусь, 2006. – С. 244–275.

6. Политология: энциклопедический словарь / общ. ред. и сост. Ю. И. Аверьянов. – М.: Изд-во Моск. коммерч. ун-та, 2009. – 431 с.

7. Об утверждении Концепции Национальной безопасности Республики Беларусь: Указ Президента Республики Беларусь от 09.11.2010 г. № 575 // Эталон: Беларусь [Электронный ресурс] / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2011.

8. Концепция общественной безопасности в Российской Федерации [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://kremlin.ru/acts/news/19653. – Дата доступа: 17.12.2015.

(Дата подачи: 13.02.2017 г.)

А. Н. Докучаев

Министерство по чрезвычайным ситуациям Республики Беларусь, Минск

A. Dokuchaew

Ministry for Emergency Situations of the Republic of Belarus, Minsk

УДК 327

СТРАТЕГИЯ МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА МЧС РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ

STRATEGY OF INTERNATIONAL COOPERATION OF THE MINISTRY FOR EMERGENCY SITUATIONS OF THE REPUBLIC OF BELARUS

В работе рассматривается вопрос стратегического определения основных направлений, мероприятий и приоритетов международного сотрудничества МЧС Беларуси и их связь с основными целями, задачами, принципами и направлениями внешней политики Республики Беларусь.

Ключевые слова: основы внешней политики; международное сотрудничество в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций; МЧС; международные организации и образования; цели, задачи, приоритеты.

The principles оf strategy definition of the main tendencies, activities and priorities of international cooperation of the Ministry for emergency situations of the Republic of Belarus and its connection with the main targets, objectives, principles and tendencies of foreign policy of the Republic of Belarus are observed in this issue.

Key words: foundations of foreign policy; international cooperation in prevention and liquidation of emergency situations; EMERCOM; international organizations and education; goals, objectives, priorities.

Управление Секретариата Организации Объединенных Наций по координации гуманитарной деятельности (УКГД ООН) отмечает, что ликвидация последствий природных и техногенных катастроф, происходящих в мире, вызывает серьезные проблемы даже для высокоразвитых стран. Экономический ущерб от последствий чрезвычайных ситуаций, по статистике ООН, часто составляет 5–10 % от внутреннего валового продукта (ВВП) государства, а в развивающихся странах этот ущерб может достигать 30–40 % ВВП.

Существующая реальность диктует необходимость объединения усилий государств в борьбе с чрезвычайными ситуациями, в том числе при проведении поисково-спасательных работ, оказании гуманитарной помощи, обмене передовыми технологиями в области подготовки высококвалифицированных специалистов-спасателей, которая отвечала бы требованиям, как настоящего времени, так и возможным грядущим серьезным вызовам. Интернационализация усилий может в значительной мере способствовать сокращению людских и экономических потерь стран при возникновении аварий или катастроф, в этой связи организация и развитие широкомасштабного международного сотрудничества в области предупреждения, смягчения и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций определяется в мировой практике государств как одно из приоритетных направлений деятельности.

Особенности современного мирового развития, вызванные глобализацией, обрели принципиальное значение и для Республики Беларусь, наложив серьезный отпечаток на ее внешнюю политику, эффективность которой во многом зависит от точности соотнесения на международной арене мировых тенденций с национальными интересами, целями и возможностями.

Основой внешней политики Беларуси являются сохранение традиций и строительство прагматичного добрососедства, поэтому ведется поиск оптимальных форм участия в создании нового механизма взаимодействия на постсоветском пространстве. Восстанавливаются разорванные связи, используются и развиваются сохранившиеся. Выстраивается фундамент контактов и взаимодействия со странами «Запада» и «Востока».

Менталитет белорусского народа, который всегда был настроен на поиск друзей и партнеров, специфика современной фазы развития международных отношений, прагматичный экономический расчет обусловили избранный Республикой Беларусь магистральный курс на «многовекторность» внешней политики, органически сочетающей конструктивную работу во всех возможных направлениях.

Вместе с тем объективная ограниченность ресурсов диктует необходимость их концентрации на ряде наиболее важных направлений, что является естественной мировой практикой. Поэтому, исходя из соотношения собственных национальных интересов с оценкой международной ситуации и действий партнеров, Республика Беларусь формирует и реализует приоритетные направления своей внешней политики на следующих базовых принципа:

• укрепление реального суверенитета и независимости Республики Беларусь, повышение эффективности политических, правовых, внешнеэкономических и иных инструментов защиты государственного суверенитета Республики Беларусь, ее национальной экономики в условиях глобализации;

• приоритет общепризнанных принципов и норм международного права, развитие на их основе всестороннего сотрудничества с другими государствами, международными организациями, взаимный учет и соблюдение интересов всех членов мирового сообщества;

• соразмерность внешнеполитических целей национальным ресурсам, фактическому вкладу в укрепление международных позиций Республики Беларусь;

• многовекторная внешняя политика, сохранение имеющихся контактов и сотрудничества, постоянный поиск и установление новых;

• налаживание добрососедских отношений с соседними державами, особенно с Российской Федерацией, сотрудничество с государствами в рамках Содружества Независимых Государств, Организацией Договора о коллективной безопасности и иными международными организациями;

• добровольность вхождения и участия в межгосударственных образованиях;

• стратегические цели Республики Беларусь на международной арене направлены на защиту суверенитета страны, интересов граждан, общества и государства.

Основными задачами Республики Беларусь в области внешней политики являются:

• создание благоприятных внешнеполитических и внешнеэкономических условий для повышения уровня благосостояния народа, развития политического, экономического, интеллектуального и духовного потенциала государства;

• равноправная интеграция Республики Беларусь в мировое политическое, экономическое, научное, образовательное, культурное и информационное пространство;

• формирование добрососедских отношений с сопредельными государствами;

• содействие укреплению международной безопасности;

• расширение международного сотрудничества в сфере охраны окружающей среды, в информационной и гуманитарной сферах;

• привлечение внешних интеллектуальных ресурсов в интересах образовательного, научного и культурного развития Республики Беларусь.

На Министерство по чрезвычайным ситуациям Республики Беларусь возложена задача осуществления международных отношений в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций, обеспечения пожарной, промышленной, ядерной и радиационной безопасности, гражданской обороны и т. д.

Можно выделить следующие основные направления международного сотрудничества МЧС:

• сотрудничество и интеграция усилий с государствами, имеющими общие границы с Республикой Беларусь, а также связанными с ней традиционными узами сотрудничества или общими интересами;

• сотрудничество со странами дальнего зарубежья, располагающими большим потенциалом, опытом или историческими традициями в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций;

• сотрудничество с различными международными образованиями.

Мероприятия международного сотрудничества МЧС направлены на:

• установление контактов и развитие сотрудничества с зарубежными аварийно-спасательными службами, международными образованиями, молодежными, волонтерскими и спортивными движениями спасателей-пожарных;

• обмен и распространение передового опыта в области технологий предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций, помощи и спасения;

• подготовку национальных кадров и специалистов зарубежных аварийно-спасательных служб;

• развитие современной международной договорно-правовой базы в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций;

• подготовку и реализацию с зарубежными партнерами совместных проектов технического, социального и гуманитарного характера;

• организацию оказания гуманитарной помощи зарубежным странам, пострадавшим от чрезвычайных ситуаций.

МЧС является республиканским органом государственного управления Республики Беларусь, ответственным за выполнение положений большого числа двусторонних и многосторонних, межгосударственных, межправительственных и межведомственных международных соглашений, договоров, конвенций и других правовых актов в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера. С момента своего создания МЧС устанавливает и развивает продуктивное партнерское сотрудничество с аварийно-спасательными службами и другими государственными и общественными организациями стран ближнего и дальнего зарубежья.

МЧС взаимодействует с ведущими международными организациями и образованиями: ООН и ее структурами (МАГАТЭ, ПРООН, УКГД, УКДБ, ЮНИСЕФ, ЮНФПА, ИНСАРАГ), различными межгосударственными советами в рамках СНГ, ОДКБ, КТИФ, ЕС, МОГО, ОЗХО, МФОККиКП, НАТО, ЦЕИ и другими международными институтами.

Большинство контактов МЧС с международными организациями в процессе развития помимо политического содержания приобрели и экономический смысл в вопросах развития технологий помощи и спасения, подготовки национальных кадров для нашего государства, распространения передового опыта в области технологий предупреждения чрезвычайных ситуаций и преодоления их последствий, а также научно-исследовательской деятельности.

Благодаря развитию международного сотрудничества МЧС, особенно в части реализации совместных проектов, удается привлекать из-за рубежа существенную помощь в виде подготовки специалистов, поставок оборудования, передачи технологий видов помощи.

Приоритетами международного сотрудничества МЧС являются:

• руководство общегосударственными интересами при осуществлении международного сотрудничества в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера;

• укрепление и развитие наработанных двухсторонних и многосторонних международных контактов, связей, отношений и сотрудничества;

• перманентный поиск и установление новых международных контактов, связей, отношений для организации, обеспечения и развития партнерского прагматичного взаимовыгодного международного сотрудничества;

• подготовка и реализация с зарубежными партнерами совместных проектов технического, социального, гуманитарного характера;

• активизация регионального, приграничного международного сотрудничества.

МЧС в рамках предоставленных полномочий стратегически развивает международное сотрудничество, базируясь на общегосударственных принципах «многовекторности» сотрудничества и создания «пояса добрососедства, безопасности и стабильности», что предусматривает многоуровневое и многоплановое сотрудничество для достижения глобальных государственных интересов, в том числе развитие системы МЧС, укрепление положительного прогрессивного гуманитарного имиджа Министерства и страны в целом.

Список использованных источников

1. «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера». Закон Республики Беларусь от 5 мая 1998 г. – № 141-З.

2. «Об утверждении Положения о Министерстве по чрезвычайным ситуациям Республики Беларусь». Указ Президента Республики Беларусь от 19 января 1999 г. – № 35.

3. «Об утверждении Концепции национальной безопасности Республики Беларусь». Указ Президента Республики Беларусь от 9 ноября 2010 г. – № 575.

4. Архив Министерства иностранных дел Республики Беларусь.

5. Международные и национальные организации по предупреждению и ликвидации чрезвычайных ситуаций: Атлас-справочник: в 5 т. / Ю. Л. Воробьев [и др.]. – М.: МЧС России, 1996. – Т. 1: Европа. – 1996. – 232 с.

6. Международные организации: справочник / под общ. ред. Х. А. Шреплера. – М.: Междунар. отношения, 2002. – 573 с.

7. Основные сведения об Организации Объединенных Наций, Основные факты: справочник / пер. с анг. – М.: Междунар. отношения, 2002. – 512 с.

8. Репин, Ю. В. Безопасность и защита человека в чрезвычайных ситуациях / Ю. В. Репин. – М.: Дрофа, 2005. – 312 с.

9. Катастрофы и государство / С. К. Шойгу [и др.]. – М.: Энергоатомиздат, 2007. – 305 с.

(Дата подачи: 16.02.2017 г.)

Е. А. Достанко

Белорусский государственный университет, Минск

A. Dastanka

Belarusian State University, Minsk

УДК 327 (082)

ВЛИЯНИЕ МУЛЬТИЛАТЕРАЛИЗМА НА ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ И ПРАКТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

THE IMPACT OF MULTILATERALISM ON THE ACTIVITIES OF INTERNATIONAL ORGANIZATIONS: THE THEORETICAL FOUNDATIONS AND PRACTICAL DIMENSION

В статье рассматривается мультилатерализм как теоретический подход и инструмент внешней политики государства; особо выделяется влияние мульталатерализма на международные организации: с одной стороны, выявляются факторы, определяющие эффективность членства государств, с другой – раскрываются возможности влияния международных организаций на функционирование национальных институциональных систем (механизм имплементации международных обязательств, страновые рейтинги и индексы).

Ключевые слова: мультилатерализм; теория и инструмент внешней политики; международные организации; эффективность; национальные институциональные системы.

The article discusses multilateralism as a theoretical approach and a tool of foreign policy; highlights the influence of multilateralism in the international organizations on the one hand, identify the factors that determine the effectiveness of the membership of states, on the other – reveals the possibility of the influence of international organizations on the functioning of national institutional systems (the mechanism of implementation of international obligations, the country ratings and indices).

Key words: multilateralism; theory and an instrument of foreign policy; international organizations; the effectiveness of national institutional systems.

В современной теории международных отношений мультилатерализм рассматривается как теоретический подход к осмыслению многостороннего международного сотрудничества и в качестве одного из инструментов внешней политики государства. Мультилатерализм является устойчивой формой дипломатической практики, дипломатической культуры, который в наибольшей степени реализуется в рамках международных организаций и приводит к формированию общего «глобального управления», глобального международного порядка.

Теоретические основы мультилатерализма были разработаны в рамках функционализма Джеймсом Капоразо [1], а также неофункционалистами Робертом Кохэном и Джозеф-мл. Найем [2]. Джон Рагги впервые в теории международных отношений охарактеризовал особенности мультилатерализма как теоретического подхода [3]. Роберт Кокс исследовал процессы формирования многосторонних институтов, факторы, влияющие на их деятельность [4]. Вильям Зартман и Садия Тувал подвергают сомнению тот факт, что мультилатерализм является основой современных международных отношений, считая, что это является обычной практикой многосторонних отношений [5]. Алан Александроф вводит понятие «эффективного мультилатерализма», выявляет особенности в рамках глобального управления [6]. Джеймс Мальдун раскрывает влияние мультилатерализма на современную дипломатию, деятельность международных организаций и глобального управления, обосновывает идею о том, что мульталитерализм является как теоретической концепцией, так и дипломатической практикой [7]. Ряд исследователей раскрывают проблему многоакторности и фрагментарности глобального управления и мультилатерализма. Амитав Ачарайя подчеркивает, что если что современное глобальное управление фрагментируется: формируются международные институты, разные по своей форме - организации, режимы и нормы, ими вырабатываемые; видам – правительственные или неправительственные, глобальные или двусторонние, специальные или универсальные; формам партнерства – государственные, частные, государственно-частные [8]. Все это, с точки зрения, автора ведет к снижению влияния, а иногда и легитимности традиционных глобальных международных институтов, таких как ООН. Даниэль Плеш и Томас Вайсс полагают, что распространение сетей и неформальных институтов в международных отношениях является большим вызовом для поствоенных международных институтов, прежде всего ООН: появляется дилемма между ad hoc плюрализмом и систематических, формализованным мультилатерализмом [9].

Результативность международного многостороннего сотрудничества часто оценивается по-разному, однако значимость его определяется как эффективный инструмент реализации государственных интересов, а иногда и геополитического влияния, когда полноценное сотрудничество невозможно либо ограничено политическими или экономическими факторами. Принципы, ценности и реализация мультилатерализма во внешней политике государств являются предметом пристального внимания и подвергаются критике со стороны международного сообщества. Основные пробле- мы – реализация целей и задач международного многостороннего сотрудничества, а также эффективность, процесс принятия решений (демократичность, прозрачность) и их репрезентативность. Все это значительно снижает «качество» и легитимность предпринимаемых действий и усилий в рамках международного многостороннего сотрудничества [10].

Факторами, влияющими на эволюцию интересов государства в международном многостороннем сотрудничестве, являются сходные угрозы и проблемы безопасности, политические интересы элит, а также уровень политического доверия, ожидание выигрыша от сотрудничества, экономическая взаимозависимость государств, географическая близость стран. Наиболее актуальными направлениями для сотрудничества стран являются: в области безопасности и экономическое сотрудничество; финансовое сотрудничество, военно-политическое сотрудничество, сотрудничество по борьбе с преступностью.

Эффективность членства страны в международных организациях зависит от построения рациональной стратегии интеграционного сотрудничества (модели реализации интеграционного потенциала), своевременного создания необходимых условий для обеспечения требуемого уровня взаимодействия, выработки и применения эффективных механизмов межстранового сотрудничества, направленных на получение государствами – членами объединения экономического эффекта от интеграции.

В случае успешной реализации стратегии интеграционного сотрудничества страны получают прямой и косвенный дополнительный эффект в областях политического, экономического, социального развития, обеспечивают дополнительный рост экономики государств-членов, а также ускорение достижения национальных стратегических целей.

Создание продукции, конкурентоспособной на внешнем и внутреннем рынках, рост экспортных доходов от ее реализации на мировых рынках и увеличение доли интегрирующихся стран в мировой торговле являются закономерным следствием хода интеграционных процессов, определенных и упорядоченных с помощью формирования и эффективной реализации рациональной стратегии интеграционного сотрудничества стран объединения.

Достигнутые результаты эффективности реализации стратегий интеграционного сотрудничества представляют собой:

а) в политической сфере: оперативное реагирование на новые вызовы; соблюдение установленных принципов, правил и норм; степень выполнения принятых государствами-членами обязательств; институциализация сотрудничества; нацеленность на длительное взаимодействие, отказ от «коалиций по случаю» и политики, нацеленной на удовлетворение временных потребностей и интересов; стабильность деятельности, несмотря на изменения в расстановке сил на международной арене; степень предсказуемости политики государств-членов; возможность всем государствам-членам добиваться выигрыша;

б) в экономической сфере: расширение рынка сбыта производимой продукции, рост взаимной торговли; рост производства в интегрирующихся отраслях и доходов от их производства; создание новых рабочих мест и снижение безработицы; создание продукции, конкурентоспособной на внутреннем и внешнем рынках; рост экспортных доходов от реализации товаров и услуг на мировых рынках и увеличение доли интегрирующихся стран в мировой торговле; приток инвестиций; рост экономики в целом.

Снижению эффективности членства страны в международных организациях способствуют:

• политические проблемы, фрагментация международных отношений (сепаратизм, нерешенные политические, территориальные, национальные и внутриполитические конфликты);

• несбалансированная модель реализации интеграционного потенциала (например, недостижимыми целями), неэффективные действия национальных и наднациональных структур по ее реализации;

• отсутствие стратегии интеграционного сотрудничества (модели реализации интеграционного потенциала);

• невысокий уровень развития инфраструктуры и невозможность в связи с этим реализовать поставленные задачи;

• недостаток финансирования; отсутствие достаточной политической воли к созданию условий и разработке механизмов для реализации принятых решений;

• отсутствие «ядра интеграции» – страны или группы стран, являющихся основной движущей силой интеграционных процессов;

• доминирование в интеграционном объединении интересов одной страны или группы стран;

• ориентация стран, входящих в интеграционное объединение, только на реализацию своих национальных интересов в ущерб договоренностям в рамках объединения;

• противоречия между международными обязательствами, вытекающими в результате участия стран интеграционного объединения в нескольких международных организациях [10].

Однако в современных международных отношениях мультилатерализм перестал быть институциональной формой координации сотрудничества только между государствами. Глобализация, развитие глобальных массовых коммуникаций способствовали усилению взаимозависимости государств, увеличению количества сфер и возможностей взаимодействия, что изменило модели взаимодействия между государствами, между государствами и негосударственными акторами международных отношений. Мультилатерализм значительно повлиял на глобальное управление путем вовлечения в широком смысле гражданского общества (неправительственных организаций, общественных объединений, экспертных сообществ, международных общественных инициатив и кампаний) в обсуждение, подготовку и имплементацию документов в тех сферах, которые ранее являлись предметом только межгосударственного взаимодействия (например, права человека, окружающая среда, вызовы безопасности и т. д.). Неправительственные легитимные акторы международных отношений стали обладать возможностями и ресурсами оказывать непосредственное влияние и отстаивать свою позицию по принимаемым решениям актуальной повестки мировой политики.

Политическая, экономическая, социальная фрагментация в мире в последние десятилетия оказала влияние на деятельность международных организаций: все большее количество сфер регулируются международными конвенциями, декларациями, по которым государства принимают на себя обязательства. Достижение «глобальной эффективности» становится часто более важной задачей, нежели осуществление государством внешней политики только во имя национальных интересов [7]. В связи с этим говорят о том, что государства «делегируют» часть своего суверенитета в международные организации. «Плюралистическая» мировая политика с одной стороны, современные глобальные проблемы и вызо¬вы (терроризм, транснациональные преступники, мошенничество, отмывание денег, наркотрафик и торговля людьми, торговля оружием, пиратство, деятельность нелегитимных акторов, террористических сетей) с другой стороны, предполагают участие большинства государств, тем самым «снижают» значимость деления последних на «развитые и не развитые», «демократические и недемократические» [11]. Мультилатерализм привнес новые функции международных организаций: они являются не только местом для проведения многосторонних переговоров, принятия решений, но и реализуют многочисленные программы технической, экономической, финансовой помощи государствам-членам, оказывают влияние на формирование политических систем в государствах, определяют стандарты «поведения» для государств (права человека, проведение выборов).

Глобализация, усиление и расширение областей взаимодействия государств в рамках международного многостороннего сотрудничества приводит к тому, что международные организации оказывают значительное влияние на внутреннюю политику государств в той или иной сфере [12]. С одной стороны, международные правительственные организации могут сами создавать правила, обязательные для исполнения государствами-членами в различных сферах, например, в области макроэкономической политики, внешней торговли, денежно-кредитной, валютной политики, других областях (МВФ, ВТО, Всемирный банк, Европейский Союз) [13]. С другой стороны, государства добровольно принимают на себя обязательства по внесению изменений в свою внутреннюю политику в соответствующих областях: например, 25 сентября 2015 г. государства – члены ООН приняли Повестку дня в области устойчивого развития до 2030 г., каждая из 17 целей предполагает достижение четких показателей в течение 15 лет. В первом случае можно говорить, что организации применяют инструменты «жесткой» силы, в другом случае – «мягкой». Подобная политика международных организаций вызывает изменения и преобразования национальных институтов, которые регулируют политические, правовые, социальные, экономические процессы. Кроме того, прямым следствием членства государств в международных организациях, объединениях является унификация национальных институциональных систем, формирование единых норм, стандартов.

Международные правительственные и неправительственные организации могут оказывать непрямое внешнее воздействие на функционирование национальных институциональных систем. Так, рядом организаций разрабатываются индексы, которые отражают состояние политических, экономических систем и тем самым позволяют их сравнивать, определяя то или иное место государства среди других [14]. В настоящее время насчитывается порядка 30 подобных индексов, например, индекс развития человеческого потенциала (Программа развития ООН), индекс экономики знаний Всемирного банка, индекс восприятия коррупции (Transparency International), индекс экономической свободы (The Heritage Foundation and The Wall Street Journal), рейтинги демократии (Freedom House). Хотя методологии расчета индексов носят в определенной степени субъективный характер, имеют преимущества и недостатки, в целом являются хорошим инструментом для проведения сравнительных международных исследований влияния институциональных изменений на стратегию государств в той или иной сфере.

Также необходимо отметить, что организации формируют различные страновые рейтинги (сейчас их около 20), которые могут оказывать существенное влияние на мировою экономику (рейтинги агентств Fitch Ratings, Standard&Poor’s), международный имидж государства (рейтинг несостоятельности государства (Failed States Index), рейтинг конкурентоспособности стран мира (The World Competitiveness Yearbook), а также отражают состояние дел в государстве в той или иной сфере (Глобальный индекс терроризма (Global Terrorism Index), рейтинг стран мира по уровню развития электронного правительства (исследование ООН)) и др. [4].

Таким образом, международные организации могут оказывать существенное влияние на формирование стратегических приоритетов государств путем прямого воздействия инструментами «мягкой» или «жесткой» силы и непрямого внешнего воздействия на функционирование национальных институциональных систем. Это в свою очередь способствует формированию и развитию общего «глобального управления» (global governance), т. н. глобального международного порядка.

Список использованных источников

1. Caporaso, J. A. International Relations Theory and Multilateralism: The Search for Foundations / J. A. Caporaso // International Organization. – Summer, 1992. – Vol. 4. – Issue 3. – P. 599–632.

2. Keohane, R. O. The Club Model of Multilateral Cooperation and the World Trade Organization: Problems of Democratic Legitimacy [Electronic resource] / R. O. Keohane and Jr. Nye, S. Joseph // The John F. Kennedy School of Government. Visions of governance in the 21st century. Working Paper No. 4. – Режим доступа: < http://www.hks.harvard.edu/visions/publication/keohane_nye.pdf>. – Дата доступа: 30.11.2011.

3. Ruggie, J. Gerard Multilateralism Matters: The Theory and Praxis of an Institutional Form / J. Ruggie. – N. Y.: Columbia University Press, 1993. – 479 p.

4. Cox, R. W. The New Realism: Perspectives on Multilateralism and World Order / R. W. Cox. – N. Y.: St. Martin’s, 1997. – 275 p.

5. Zartman, I. William, and Touval, Saadia eds. International Cooperation: The Extents and Limits of Multilateralism / I. Zartman. – Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2010. – 296 p.

6. Alexandroff, A. S. Can the World Be Governed? Possibilities for Effective Multilateralism. Waterloo, Canada: Wilfrid Laurier University Press, 2008. Can the world be governed? : possibilities for effective multilateralism / A. S. Alexandroff, editor [ed.] // URL:http://www.arts.uwaterloo.ca/~bmomani/Documents/Can%20the%20World%20be%20Governed.pdf. – Date of access: 20.02.2017.

7. Muldoon, J. P. The new dynamics of multilateralism: diplomacy, international organizations, and global governance / Edited by Muldoon, James P., Aviel JoAnn Fagot, Reitano Richard, Sullivan, Earl. – Westview Press, 2011. – 369 p.

8. Acharya, Amitav (2016) The Future of Global Governance: Fragmentation May Be Inevitable and Creative // Global Governance: A Review of Multilateralism and International Organizations: October-December 2016. – Vol. 22. – № 4. – P. 453–460.

9. Plesch, Dan and Weiss, Thomas G. (2015) 1945's Lesson: «Good Enough» Global Governance Ain't Good Enough //Global Governance: A Review of Multilateralism and International Organizations: April-June 2015. – Vol. 21. – № 2. – P. 197–204.

10. Многостороннее сотрудничество Республики Беларусь в международных организациях как вклад в устойчивое развитие страны: отчет о научно-исследовательской работе (заключительный) / БГУ; научный руководитель Е. А. Достанко [Электронный документ] / Электронная библиотека БГУ. – Режим доступа: http://elib.bsu.by/handle/123456789/149724. – Дата доступа: 20.02.2017.

11. Rapnouil, M. L. A European View on the Future of Multilateralism / M. L. Rapnouil // Washington Quarterly. – 2009. − Vol. 32. − Issue 3. – Р. 181−196.

12. Historical Institutionalism and International relations. Explaining Institutional Development in World Politics / Edited by Michael Zürn, Thomas Rixen, Lora Anne. – Oxford University Press, 2016. – P. 174–183.

13. Антанович, Н. А. Индексы как измерительный инструмент в политологии [Электронный ресурс] / Н. А. Антанович // Публикации юридического факультета БГУ. – Режим доступа: http://www.law.bsu.by/pub/32/Antanovich_9.doc. – Дата доступа: 18.07.2016.

14. База данных международной статистики и индексов [Электронный ресурс] // Российский совет по международным делам. – Режим доступа: http://russiancouncil.ru/spec/stat/. – Дата доступа: 18.07.2016.

(Дата подачи: 20.02.2017 г.)

Е. М. Ильина

Белорусский государственный университет, Минск

Е. М. Ilyina

The Belarusian State University, Minsk

М. В. Ильин

Академия управления при Президенте Республики Беларусь, Минск

М. V. Ilyin

The Academy of Public Administration under the Aegis of the President of the Republic of Belarus, Minsk

УДК 321 (476)

ПОЛИТИКО-УПРАВЛЕНЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОЦЕССА ЦИФРОВОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ

POLITICAL AND ADMINISTRATIVE ASPECTS OF THE PROCESS OF DIGITAL TRANSFORMATION IN THE REPUBLIC OF BELARUS

В статье раскрыта сущность форсайтной метафоры цифровой трансформации Industry 4.0 в контексте белорусских политико-управленческих реалий.

Ключевые слова: цифровая трансформация; цифровая зрелость; технологический уклад; «Индустрия 4.0»; Интернет вещей; 3-D печать; криптовалюта; NBIC-конвергенция.

The article reveals the essence of the foresight metaphor of digital transformation of Industry 4.0 in the context of the Belarusian political and administrative realities.

Key words: digital transformation; digital maturity; technological paradigm; Industry 4.0; Internet of Things; 3D printing; cryptocurrency; NBIC-convergence.

В условиях перехода индустриально развитых стран к шестому технологическому укладу Industry 4.0 цифровая трансформация всё чаще называется в числе важнейших условий успешного национального развития.

Одной из важнейших слагаемых в формуле роста национальной конкурентоспособности и повышения качества жизни населения, согласно Программе социально-экономического развития Республики Беларусь на 2016–2020 гг., является цифровая трансформация экономики (информатизация), направленная на изменение бизнес-процессов посредством ИКТ во всех сферах жизнедеятельности современного белорусского общества [1]. Симптоматично, что в Государственной программе развития цифровой экономики и информационного общества на 2016–2020 гг. уже сформулированы и такие возможные риски ее выполнения как реорганизация заказчика, неудовлетворительное состояние его кадрового обеспечения и невозможность выбора исполнителя работ [2], что, несомненно, только подчеркивает актуальность настоящего исследования под углом зрения политической науки.

Рекомендации по комплексной стратегии цифровой трансформации экономики Беларуси планируется разработать на международном форуме «ТИБО-2017», который в текущем году посвящен цифровой трансформации, что также подтверждает актуальность избранной проблематики.

В научном дискурсе известны концепции создания национальных производственных кластеров и технопарков в контексте стратегического инвестирования по переходу к шестому технологическому укладу Industry 4.0. Данной проблематике посвящены труды Ж. И. Алферова, Л. И. Абалкина, В. Ф. Байнева, С. Ю. Глазьева, С. В. Енина, Н. Д. Кондратьева, С. Кузнеца, А. Н. Курбацкого, М. В. Мясниковича, К. В. Рудого, В. Н. Шимова, А. Г. Шумилина, Ю. В. Яковца, Ю. М. Ясинского и др. Однако исследованию сущности цифровой трансформации Industry 4.0 как политического явления, ее роли в структуре современного политического процесса уделяется явно недостаточное внимание.

Концепт «цифровая трансформация» (Digital Transformation) получил широкое распространение после опубликования отчета Центра цифрового бизнеса Массачусетского технологического института и французской компании Capgemini Consulting «Цифровая трансформация: дорожная карта для организаций с миллиардными оборотами», который по версии Whitespace/Source.com был назван одной из пяти лучших интеллектуальных идей десятилетия. Согласно данному отчету, цифровая трансформация, как использование современных технологий для кардинального повышения производительности и ценности предприятий, охватывает следующие ключевые сферы: трансформируя клиентский опыт, преобразуя операционные процессы и изменяя бизнес-модели. Также в отчете представлена матрица «цифровой зрелости» (Digital Maturity) как сочетание двух взаимосвязанных параметров: цифровой активности (инвестиции в цифровые проекты) и интенсивности управления трансформацией (создание необходимых управленческих условий для стимулирования изменений), которые позволяют выделить 4 типа цифровой зрелости [3], представленные на рисунке 1.

В 2016 г. компания Altimeter Group@Prophet представила своеобразный план развития цифровой зрелости, согласно которому любая структура должна пройти шесть последовательных стадий цифровой трансформации от «бизнеса как обычно» (Business as Usual), когда организации работают в знакомой привычной среде: клиенты, процессы, показатели, бизнес-модели и технологии, веря, что всё это не утратит актуальность в цифровую эру, осилив этапы отчаянного экспериментирования по повышению цифровой грамотности, появления агентов перемен, сотрудничества и совместной генерации идей в сфере цифровой трансформации, разработки единой стратегии и операционной модели бизнес- и клиентоориентированных целей цифровых преобразований, создания качественно новой инфраструктуры организации и, наконец, выход на «инновационный и адаптивный» (Innovative and Adaptive) уровень, когда цифровая трансформация становится бизнесом, а неизбежность постоянных изменений признается на уровне руководства организации, создается новая экосистема для выявления и внедрения передовых технологий и тенденций цифрового рынка в пилотных проектах с последующим масштабированием [4].

Рис 1. Матрица цифровой зрелости

В 2016 г. аналитики IDC опубликовали исследование, согласно которому глобальные затраты на технологии цифровой трансформации будут ежегодно расти на 16,8 % и в 2019 г. достигнут 2,1 трлн долл. По мнению обозревателей Forbes, в 2018 г. 67 % руководителей компаний из списка Global 2000 выберут цифровую трансформацию в качестве центральной задачи своей корпоративной стратегии [5].

Специалисты по прогнозам полагают, что при сохранении нынешних темпов технико-экономического развития, шестой технологический уклад оформится в индустриально развитых странах примерно к 2020 г., а в фазу зрелости вступит в 2040-е гг. При этом в 2020–2025 гг. произойдет новая научно-техническая и технологическая революция Industry 4.0, основой которой станут разработки, синтезирующие достижения наукоемких высоких технологий, составляющих основу шестого технологического уклада [6].

История термина «Industry 4.0» началась в 2011 г., когда на Ганноверской промышленной ярмарке Германия впервые анонсировала переход к «умной промышленности» в качестве ключевого проекта национальной стратегии, направленной на установление мирового лидерства к 2020 г. в области технологических инноваций [7, с. 15]. Инициатива немцев получила широкий отклик в мире.

В отечественной литературе понятие «Industry 4.0» интерпретируется как очередная четвертая промышленная революция, качественно новая интеграция и конфигурация технологий виртуальной и дополненной реальности, аддитивных технологий, сенсорных сетей и облачных вычислений, заключающаяся не столько в автоматизации конвейерного производства, сколько в цифровой трансформации самого конвейерного принципа путем широкого использования технологических инноваций в организации взаимодействия людей и киберфизических систем в режиме реального времени. Преспективы Industry 4.0 связывают с формированием «умных городов», развитием фриланса, коворкинг-центров, технологий краудфандинга и краудсорсинга. Среди перспективных рисков значатся угрозы информационной безопасности, цифрового неравенства и рост безработицы. Основными компонентами Industry 4.0 являются: Интернет вещей, киберфизические системы, Интернет услуг, умное предприятие, криптовалюты [8, с. 13–15; 9, с. 27–28].

В широком смысле Интернет вещей (Internet of Things) «можно представить как некоторую всеобъемлющую сеть предметов (оцифрованных артефактов), которые имеют уникальный идентификатор, обладают возможностью сообщать информацию человеку и другим техническим устройствам о своем текущем статусе и состоянии в контексте текущей задачи, умеют использовать вычислительные ресурсы облачных технологий» [10, с. 105]. Следует отметить, что использование подобных технологий для идентификации личности вызывает острые споры среди представителей христианской общественности. Характерными примерами Интернета вещей являются «умные сети» в электроэнергетике, «умные дома». В перспективе на базе Интернета вещей развивается инфраструктура «умных городов» (Smart Сity): умная экономика, умная среда, умное правительство, умное проживание, умная мобильность, умные люди. Пока единственным примером успешной реализации многомиллиардного проекта «умного города» может служить южнокорейский город Сонгдо [11, с. 42–43]. В Беларуси активно внедряются такие элементы «умного города», как электронное правительство, пилотные проекты энергоэффективных «умных домов» от Минстройархитектуры, также в рамках Национального плана действий по развитию «зеленой» экономики в Республике Беларусь до 2020 г. запланирована реализация пилотного проекта экологически привлекательного города «СимбиоСити» на примере г. Бреста.

Новым трендом цифровой экономики является криптовалюта (Cryptocurrency) как вид цифровой валюты, подкатегория электронных денег. Появление криптовалют в 2008 г. связывают с биткоином (Bitco- in) – исторически первым и наиболее известным примером применения блокчейн-технологии. Технология блокчейн (Block Chain) – распределенная база данных общего пользования, функционирующая без централизованного финансового руководства, содержащая информацию в виде «цепочки блоков» обо всех транзакциях, проведенных участниками системы [12, с. 67; 13, с. 25–36]. По мнению экспертов с одной стороны криптовалюты безопасны и надежны, их дешевле выпускать, осуществлять с ними операции, также они могут стать «запасной» валютой в условиях кризиса и инструментом обхода экономических санкций, но с другой стороны анонимность транзакций естественно вызывает интерес наркоторговцев, террористов и торговцев оружием. Отметим, что единой позиции центробанков суверенных государств по вопросу обращения виртуальных валют пока нет. В 2013 г. Германия первой в мире признала биткоин официальным средством расчетов [14, с. 143; 15, с. 22–26]. На территории Республики Беларусь виртуальные валюты не имеют правовых оснований для использования.

Сегодня одним из наиболее динамично развивающихся направлений «цифрового» производства являются аддитивные технологии послойного синтеза трехмерного твердого объекта на базе единой платформы (Additive Manufacturing) или 3D-печать, которые с успехом используется в пищевой промышленности, строительстве, авиастроении, образовании и медицине. Однако наряду с доступностью производства возникает проблема защиты авторских прав, парирования угроз, связанных с изготовлением оружия [16, с. 38–40]. В контексте создания прототипов устройств, моделей и форм для литейной промышленности, организации мелкосерийного производства с 3D-печатью в Республике Беларусь активно работают такие компании, как «Пеленг», «Атлант», МТЗ, «Амкодор-Белвар», «Аэромаш», «Белита-Витекс» и другие. В 2017 г. планируется запустить производство общепромышленных и пищевых 3D-принтеров в технопарке БНТУ «Политехник».

Переход к шестому технологическому укладу Industry 4.0 связан с NBIC-конвергенциией (N – нано; B – био; I – инфо; C – когнито) – взаимовлиянием и взаимопроникновением информационных технологий, биотехнологий, нанотехнологий и когнитивных технологий и проецированием свойственных им принципов в социально-управленческую сферу. При этом считается, что технологическая конвергенция на уровне шестого технологического уклада может быть достигнута необязательно на уровне четырех NBIC-технологий, допустимы варианты двойной или тройной конвергенции этих технологий: GRAIN-технологии, МАНБРИК-технологии. Точка зрения белорусских социогуманитариев относительно NBIC-конвергенции только формируется.

В Республике Беларусь развитие высокотехнологичного сектора экономики планируется обеспечить посредством создания новых рабочих мест и производств, базирующихся на V и VI технологических укладах в рамках Государственной программы инновационного развития Республики Беларусь на 2016–2020 годы. Ожидается, что ядром инновационно ориентированной экономики будут высокотехнологичные производства по следующим приоритетным направлениям: индустрия ИКТ; атомная и возобновляемая энергетика; био- и наноиндустрия; фармацевтическая промышленность; приборостроение и электронная промышленность; авиакосмические технологии [17].

По мнению экспертов, основными предпосылками и инструментами формирования и развития отечественного высокотехнологичного сектора станут: Парк высоких технологий, Китайско-белорусский индустриальный парк «Великий камень», планируемый к созданию Национальный научно-технологический парк «БелБиоград», а также достаточно развитый сектор фармацевтики, био- и нанотехнологий; введение в строй в 2019 г. первого энергоблока Белорусской атомной электростанции; развитие стартап-движения в секторе малого инновационного предпринимательства; реализация программы грантовой поддержки со Всемирным банком и проектов международной технической помощи в области молодежного инновационного предпринимательства, венчурной деятельности, бизнес-образования в 2017–2020 годах; активный процесс кластеризации экономики [18].

Промежуточные успехи нашей страны в сфере цифровой трансформации достаточно высоко оценены мировой общественностью. В рейтинге Международного союза электросвязи Measuring the Information Society Report 2016 по индексу развития ИКТ Беларусь занимает 31-е место среди 175 стран мира и первое место среди стран СНГ [19]. Однако по оценке ООН по уровню готовности к электронному государственному управлению United Nations E-Government Survey 2016 Беларусь находится на 49-м месте в рейтинге из 193 стран, но при этом уступает России и Казахстану [20], что свидетельствует о недостаточном уровне использования созданной инфраструктуры для развития электронного правительства [21].

В контексте оценки потенциала и перспектив Беларуси по переходу к шестому технологическому укладу Industry 4.0 можно привести следующие наиболее характерные точки зрения отечественных ученых и аналитиков: одни полагают, что «поскольку большую часть отраслевой структуры составляют производства IV, V, кое-где III технологических укладов, целесо-образным представляется в отраслях III и IV укладов скачок к производству VI технологического уклада, где это возможно, а где нет – замена отрасли в целом, при этом уровень инновационно-активных предприятий остается невысоким, около 16%» [22, с. 45]; вторые уверены, что «для белорусской экономики, прочно застрявшей на стадии Industrie 2.0, путь перетаскивания ее на уровень Industrie 3.0 выглядит бесперспективным. …И без разработки страновой стратегии, промышленной политики и закона о частно-государственном партнерстве выбраться из кризиса заведомо невозможно» [23]; другой видный белорусский политик считает, что «решение проблемы возможно в рамках реализации стратегии параллельного роста, суть которого заключается в параллельном развитии двух секторов экономики – базового и нового высокопроизводительного. Рост базовой экономики основан на действующих в стране основных средствах и технологиях» [24, с. 18]; однако еще один известный экономист констатирует, что «популярная в Беларуси сфера информационных технологий не компенсирует дефицит инноваций в реальном секторе и не способствует общему росту производительности труда и ВВП. Более того, отток квалифицированных кадров в сферу IT из обрабатывающей промышленности ведет к падению производительности труда в последней без соответствующей компенсации в первой» [25, с. 56], также в данном ракурсе можно привести еще одну точку зрения: «тренд на ИТ в Беларуси – это такая же волна, как и была в 80-е и 90-е гг. на бухгалтеров и менеджеров. Эти курсы программирования можно назвать ПТУ, где человека просто учат писать код. Беларусь превращается в сообщество высокотехнологичных ПТУшников. А кто делает продукт?» [26]; напротив другой авторитетный эксперт уверен, что «сейчас у Беларуси объективно существует уникальный шанс для рывка в узкий клуб технологических лидеров планеты и серьезный задел для формирования новых отраслей высокотехнологичного сектора на собственной технологической базе в рамках программы новой индустриализации» [18].

Таким образом, в академической и общественно-политической среде пока отсутствует универсальная интерпретация не только научных основ концепции цифровой трансформации Industry 4.0, имеющей характер форсайтной метафоры для всё более глобализирующегося мира, но и конкретных шагов по модернизации традиционных отраслей промышленности посредством внедрения новых форм и способов организации производства на новой технологической базе, по запуску качественно новых продуктов и сервисов, рассчитанных на современного потребителя.

В рамках проведенных научных исследований в области информатизации [27, с. 112] представляется целесообразным сформулировать авторское определение государственной политики в сфере цифровой трансформации как процесса целеориентированной, комплексной и организованной, совместной управленческой деятельности институтов государства с участием структур гражданского общества, бизнеса и учетом общегосударственных приоритетов и достижений информатизации, направленный на оптимизацию политического процесса в Республики Беларусь с целью достижения национальной конкурентоспособности. При этом под политическим процессом понимается процесс трансформации белорусской политической системы, реализации таких ее важнейших функций как политическая социализация и рекрутирование, интеграция и мобилизация социума, геополитический выбор, принятие адекватных взаимосвязанных стратегических и тактических политико-управленческих решений в сфере информационной, внешней, инвестиционной, инновационной, налоговой, социальной и других политик.

Белорусскому обществу необходимо продемонстрировать способность освоения новых конкурентоспособных технологий не только в промышленной, но и политической сфере. Предстоит осуществить разумную цифровую трансформацию технологических инноваций Industry 4.0 в адекватные политические практики, способные обеспечить стабильность и конкурентоспособность белорусской политической системы. Заслуживают внимания вопросы внедрения блокчейн-технологии в политическую и социальную сферы, например в системы электронного голосования.

Список использованных источников

1. Об утверждении Программы социально-экономического развития Республики Беларусь на 2016–2020 годы: Указ Президента Респ. Беларусь, 15 дек. 2016 г., № 466 // Нац. правовой Интернет-портал Респ. Беларусь [Электронный ресурс] / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2017. – Режим доступа: http://www.pravo.by/document/?guid=12551&p0=P31600466&p1=1. – Дата доступа: 28.01.2017.

2. Об утверждении Государственной программы развития цифровой экономики и информационного общества на 2016–2020 годы: постановление Совета Министров Респ. Беларусь, 23 марта 2016 г., № 235: в ред. постановления Совета Министров Респ. Беларусь от 5.08.2016 г. // Нац. правовой Интернет-портал Респ. Беларусь [Электронный ресурс] / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2017. – Режим доступа: http://www.pravo.by/document/?guid=3871&p0=C21600235. – Дата доступа: 28.01.2017.

3. Digital Transformation: A Road-Map for Billion-Dollar Organizations: executive summary / G. Westerman, D. Bonnet, A. McAfee, P. Ferraris // Gapgemini Consulting, MIT Centre for Digital Business [Electronіc resource]. – 2011. – Mode of access: https://www.capgemini.com/resource-file-access/resource/pdf/Digital_Transformation__A_Road-Map_for_Billion-Dollar_Organizations.pdf. – Date of access: 29.01.2017.

4. Solis, В. The Race Against Digital Darwinism: Six Stages of Digital Transformation / В. Solis // Altimeter Group, Prophet Company [Electronіc resource]. – 2016. – Mode of access: http://www.altimetergroup.com/about-us/our-research/published-research/. – Date of access: 29.01.2017.

5. Прохоров, А. Цифровая трансформация в цифрах / А. Прохоров // Открытые Системы. СУБД [Электронный ресурс]. – 2016. – № 2. – Режим доступа: http://www.osp.ru/os/2016/02/13049319/. – Дата доступа: 29.01.2017.

6. Евгений Каблов: шестой технологический уклад / Е. Каблов, Б. Руденко; интервью с академиком РАН Е. Н. Кабловым // Наука и жизнь [Электронный ресурс]. – 2010. – № 4. – Режим доступа: https://www.nkj.ru/archive/articles/17800/. – Дата доступа: 29.01.2017.

7. Шваб, К. Четвертая промышленная революция / К. Шваб. – М.: Эксмо, 2016. – 208 с.

8. Дравица, В. Промышленная революция. Industry 4.0 /А. Курбацкий, В. Дравица // Наука и инновации. – 2016. – №3 (157). – С. 13–16.

9. Енин, С. В. Industry 4.0 – цифровая трансформация промышленности // С. В. Енин, А. Н. Курбацкий // Веснiк сувязi. – 2016. – № 4. – С. 25–29.

10. Никифоров, О. Ю. Базовые технологии Интернета вещей / О. Ю. Никифоров // Символ науки. – 2015. – № 9. – С. 105–106.

11. Умные города как «столицы» цифровой экономики / В. П. Куприяновский [и др.] // International Journal of Open Information Technologies. – 2016. – Т. 4. – №. 2. – С. 41–52.

12. Чеклецов, В. В. Философские и социо-антропологические проблемы конвергентного развития киберфизических систем (блокчейн, Интернет вещей, искусственный интеллект) / В. В. Чеклецов // Философские проблемы информационных технологий и киберпространства [Электронный ресурс]. – 2016. – № 1(11). – Режим доступа: http://cyberspace.pglu.ru/upload/uf/79f/sbornik-1_2016.pdf. – Дата доступа: 29.01.2017.

13. Власов, А. В. Электронные деньги и эволюционная теория происхождения денег / А. В. Власов // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. – 2012. – № 12. – С. 25–36.

14. Дюдикова, Е. И. Блокчейн в национальной платежной системе: сущность, понятие и варианты использования / Е. И. Дюдикова //Инновационное развитие экономики. – 2016. – № 4. – С.139–148.

15. Кузнецов, В. А. О подходах в международном регулировании криптовалют (bitcoin) в отдельных иностранных юрисдикциях / В. А. Кузнецов, А. В. Якубов // Деньги и кредит. – 2016. – № 3. – С. 20–29.

16. Матюшкин, Л. Б. Применение технологии 3D-печати в обеспечении профессионально ориентированной подготовки кадров в интересах наноиндустрии / Л. Б. Матюшкин, Н. В. Пермяков // Биотехносфера. – 2013. – № 3. – С. 38–47.

17. Об утверждении Государственной программы инновационного развития Республики Беларусь на 2016–2020 годы: Указ Президента Респ. Беларусь, 31 янв. 2017 г., № 31 // Нац. правовой Интернет-портал Респ. Беларусь [Электронный ресурс] / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2017. – Режим доступа: http://www.pravo.by/novosti/novosti-pravo-by/2017/february/22804/. – Дата доступа: 10.02.2017.

18. Дмитрий Крупский: у Беларуси есть уникальный шанс войти в клуб технологических лидеров планеты / Д. Крупский, Ю. Огнева; интервью с начальником упр. экономики инновац. деятельности Мин-ва экономики Рес. Беларусь Д. Крупским. – БелТА [Электронный ресурс]. – 2017. – 5 янв. – Режим доступа: http://www.belta.by/interview/view/u-belarusi-est-unikalnyj-shans-vojti-v-klub-tehnologicheskih-liderov-planety-5297/. – Дата доступа: 10.01.2017.

19. Measuring the Information Society Report 2016: executive summary / International Telecommunication Union [Electronіc resource]. – Geneva, 2016. – Mode of access: http://www.itu.int/en/ITU-D/Statistics/Documents/publications/misr2016/MISR2016-w4.pdf. – Date of access: 10.02.2017.

20. United Nations E-Government Survey 2016: E-Government in Support of Sustainable Development / United Nations Department of Economic and Social Affairs [Electronіc resour-ce]. – N. Y., 2016. – Mode of access: http://workspace.unpan.org/sites/Internet/Documents/UNPAN96407.pdf. – Date of access: 10.01.2017.

21. Андрей Кобяков поручил активнее использовать для развития электронного правительства созданную инфраструктуру // Нац. правовой интернет-портал Респ. Беларусь [Электронный ресурс] / Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2017. – Режим доступа: http://www.pravo.by/novosti/obshchestvenno-politicheskie-i-v-oblasti-prava/2017/january/22707/?sphrase_id=28530. – Дата доступа: 29.01.2017.

22. Наумович, О. А. Причины перехода к новому технологическому укладу / О. А. Наумович // Экономическая наука сегодня: сб. науч. статей / пред. редкол. С. Ю. Солодовников. – Минск: БНТУ, 2015. – Вып. 3. – С. 43–46.

23. Обухович, А. Мир готовится к четвертой промышленной революции. У аутсайдеров – суета перед поражением / А. Обухович // ТУТ БАЙ МЕДИА [Электронный ре- сурс]. – 2017. – 31 янв. – Режим доступа: https://news.tut.by/economics/529643.html. – Дата доступа: 10.01.2017.

24. Мясникович, М. В. Эволюционные трансформации экономики Беларуси / М. В. Мясникович. – Минск: Беларус. навука, 2016. – 321 с.

25. Финансовая диета: реформы государственных финансов Беларуси / К. В. Рудый [и др.]; под науч. ред. К. В. Рудого. – Минск: Звязда, 2016. – 464 с.

26. Виктор Бабарико: «Беларусь превращается в сообщество высокотехнологичных ПТУшников» / В. Бабарико, В. Голубев; интервью с главой Белгазпромбанка В. Бабари- ко // ТУТ БАЙ МЕДИА [Электронный ресурс]. – 2017. – 8 янв. – Режим доступа: https://news.tut.by/economics/530759.html. – Дата доступа: 10.02.2017.

27. Ильина, Е. М. На пути к информационному обществу: государственная политика информатизации в Республике Беларусь: монография / Е. М. Ильина. – Минск: РИВШ, 2010. – 182 с.

(Дата подачи: 16.02.2017 г.)

М. Г. Коктыш, Г. И. Коктыш

Барановичский государственный университет, Барановичи

M. Koktysh, H. Koktysh

Baranovichi State University, Baranovichi

УДК 31.00.001

ИНТЕГРАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ РАЗВИТИЯ СОЮЗНОГО ГОСУДАРСТВА: СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

INTEGRATION PROCESSES OF THE UNION STATE: THE SOCIO-POLITICAL AND IDEOLOGICAL ASPECTS

Интеграционные процессы развитие Союзного государства направлены на укрепление дружбы народов двух стран, повышение благосостояния и уровня жизни граждан; создание единого экономического пространства для эффективного социально-экономического развития на основе объединения материального и интеллектуального потенциала государств; проведение согласованной социальной политики, направленной на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободу развития человека; формирование гуманистических ценностей идеологии Союзного государства на основе идей христианства, нравственности и исторических традиций двух народов.

Ключевые слова: Союзное государство; договор; устав; экономическая политика; социальная политика; идеология; национальная безопасность.

Integration development of the Union State were aimed at strengthening the friendship of the peoples of the two countries, improve the welfare and living standards of citizens; the creation of a single economic space for meaningful socio-economic development through the consolidation of the material and intellectual potential of the States; a coordinated social policy aimed at the creation of conditions to ensure a life of dignity and freedom of human development; formation of humanism ideology of the Union State on the basis of the ideas of Christianity, moral and historical traditions of the two peoples.

Key words: Union State; agreement; economic policy; social policy; ideology; national security.

Союзное государство по праву является примером и основой объединительных процессов на постсоветском пространстве. Белорусско-российские отношения прошли длительное испытание временем. Равноправие, взаимоуважение, дружба, учет интересов друг друга, есть основополагающие принципы двух народов.

Основной интерес социально-политического развития Республики Беларусь связан с обеспечением суверенитета и территориальной целостно&#